Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:От смерти к жизни. Как преодолеть страх смерти сборник
.pdf
Т. Краснова. Приоткрыть окно
351
И ты рассказываешь мне про биологию, философию или даже медицину, и я задаю тебе какие-то
важные вопросы, а потом роюсь в огромной старушечьей сумке и ставлю на стол перед тобой игрушечную гоночную машинку.
Потому что произойти, конечно же, может все
что угодно, но пока я жива — при каждой нашей
встрече я буду дарить тебе машинку.
И ты улыбаешься, и сжимаешь ее в кулаке, и я
просыпаюсь от собственных слез…
* * *
Впервые я вижу тебя в первый день месяца марта
в больничном коридоре.
Это очень красивый коридор: стены в нем выкрашены светлой краской, на полу — желтый линолеум, на скамеечках — куча игрушек, а вдоль стены — аквариум с тропическими рыбками. Снаружи
на двери — табличка. На табличке длинное слово:
«Онкогематология». Это значит, что здесь лечат
рак крови. Больница — детская, и это, по умолчанию, означает страшный и невероятный кошмар,
громадный и холодный, как Северный Ледовитый
океан.
Мы все — и родители, и доктора, и волонтеры —
суетимся на берегу этого океана.
У меня мало времени, я пришла на полчаса, у
меня встреча на другом конце стылого ледяного города, мне надо бежать, но ты подходишь ко мне, и
я замираю. У тебя фантастические глаза. Строгие и
серьезные. Потом я узнаю, как ты можешь смеяться
одними глазами, но это будет потом…
352 ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ
На тебе спортивные штаны и толстая фланелевая рубашка, а на лице — маска. Смешная детская
маска с рисунками. Я и не вижу-то ничего, кроме
твоих глаз. В руках ты мнешь розовый пластилин,
и это можно счесть поводом для знакомства.
— Как тебя зовут? — спрашиваю я. — И что ты
лепишь?
У тебя очень красивая мама. Измотанная, как
большинство здешних мамочек, но очень красивая.
И не очень уж молодая. Постарше большинства
юных девочек, годных мне в дочки. Потом я узнаю,
что ей за сорок и ты — поздний ребенок.
Мама пытается быть вежливой:
— Скажи тете, как тебя зовут!
— Кошка, — говоришь ты.
— Что?
Маска приглушает звуки, и я не понимаю.
— Кошка. Я леплю кошку.
Вот оно что…
— А это у нее лапа? — спрашиваю я.
Ты поднимаешь глаза и смотришь на меня с жалостью:
— Это спина.
Ну да. Понятно. Человек, неспособный отличить
спину от лапы, ничего, кроме жалости, не заслуживает.
— Митя, — сообщаешь ты, — Митя Панин. Три года.
Митя Панин, три года.
Так обычно пишут на двери стерильных боксов.
Имя, фамилия, возраст.
Я натыкаюсь на взгляд твоей мамы и пытаюсь не
отвести глаза.
Т. Краснова. Приоткрыть окно
353
Оказывается, я знаю тебя, Митя Панин. Мы
говорили про тебя с доктором, спокойным серьезным доктором, пару дней тому назад. Доктор тогда
не был ни спокоен, ни серьезен, он то снимал, то
надевал очки, и без нужды шелестел по столу какими-то бумагами. Видно было, что на душе у доктора муторно, и больше всего ему хочется закрыть
за собой белую дверь отделения детской онкогематологии и уехать куда-нибудь в отпуск, в лес или
на море. Говорили мы, собственно, не о тебе, а о
том, что доктор устал, и все его коллеги устали,
и что это больница, а не хоспис, а иногда нужен
именно хоспис, то есть место для тех, кого медицина не умеет вылечить. Для тех, кого надо проводить достойно, а провожать-то доктор как раз и
не умеет, его учили лечить, а не провожать, а это
совсем особая наука… А словосочетание «дет ский
хоспис» до сих пор вызывает такую панику, как
будто паникой и правда можно остановить смерть,
и самое главное — запретить «дома смерти» для детей, а уж старуха с косой сама сбежит, напугавшись запрета...
— Вот Панин, — сказал доктор. — Знаете Митю
Панина?
— Нет.
— Ну и не надо, все равно уж…
— Так плохо? — спросила я.
Доктор махнул рукой и снова снял очки.
Лейкоз. Рефракторное течение. Это очень плохое
слово — «рефракторное». Одно из первых страшных
слов, которые я узнала в больнице. Это значит, что
ты «не отвечаешь» на лечение. Тебе «капают» самые
354 ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ
лучшие лекарства, проводят самую суровую терапию, а ты — «не отвечаешь».
Врачи бьются уже полгода. Тебя смотрят серьезные пожилые профессора и молодые европейские
гении. Твой доктор выдумывает новые «протоколы»
лечения. Пробует то и это.
И у них у всех ничего не получается. Не выходит. Твоя болезнь намного сильнее, чем все они,
вместе взятые.
«По-хорошему», то есть по правилам, тебя надо выписывать домой. В маленький городок на Волге. Там
у тебя папа, сестра, любимые игрушки. Там тебя
нужно баловать, как балуют только таких детей…
Все разрешать, всему потакать, не боясь «испортить». Потому что у тебя нет времени на то, чтобы
«испортиться».
— Ну что же ты?! Лепи!
Ты недоволен мною. Еще бы. Доверил неизвестно кому самую важную, шестую ногу, а она сидит,
комкает пластилин и смотрит мимо…
— Мы будем делать экспериментальную химию, —
вдруг говорит твоя мама. Тихо говорит, горячим заговорщицким шепотом, мне одной. — Это шанс.
— Это шанс, — повторяю я эхом.
— Я подписала согласие.
— Правильно.
Как будто спрашивала она меня, правильно или
нет… Как будто есть хоть кто-нибудь на свете, кто
имеет право ей советовать...
Шестая нога готова. Мы прикрепляем ее к кошкиному телу, и ты, осмотрев работу, делаешь широкий мужской жест:
Т. Краснова. Приоткрыть окно
355
— Бери. Дарю.
Я бережно заворачиваю кошку в салфетку и слы-
шу деловитое:
— Ты когда ко мне придешь?
Смотрю на маму.
— Митенька, может, у тети нет времени?
Мама готовит мне достойный путь к отступлению. Так, чтобы я могла струсить «красиво», не
огорчив Митю.
— Можно мне прийти? — спрашиваю я.
Она улыбается.
Мы торопливо и нескладно обмениваемся телефонами и именами.
Она про меня слышала и записывает — как слышала: Татьяна Викторовна.
Я записываю: Ника.
— Послезавтра — можно?
— Конечно.
Не знаю, зачем я беру этот день паузы.
Ясно, что весь день я думаю только о тебе.
В университете — три пары, мы что-то переводим, толкуем со студентами про английскую грамматику…
Моя основная работа — университет. Уже несколько лет это не только основная работа, а еще
и убежище, тихая пристань, мир, где все здоровы,
а самая страшная проблема — несданный зачет.
У меня в сумке, в маленькой пластмассовой коробочке, лежит завернутая в вату шестиногая кошка.
После работы я еду в магазин игрушек.
Некоторое время хожу вдоль стеллажей…
356 ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ
Мимо кукол, мимо погремушек — ты уже взрос-
лый…
В больницу нельзя принести плюшевого кота с
хитрой мордой, потому что по нашим санитарным
нормам плюш запрещен — в нем микробы. Подержав кота в руках, сажаю его на место. Мне очень
нравится кот, но я стараюсь представить, что понравилось бы тебе…
Вспоминаю твой серьезный, сосредоточенный,
очень мальчишеский взгляд.
Я покупаю алую спортивную машину «на пульте»
и батарейках.
Пройдет четыре месяца, и веселая продавщица
в магазине запомнит меня и будет встречать радостно:
— Вот новая машинка, такую вы еще не брали!
Наступает «послезавтра».
Меня почему-то слегка потряхивает, и я даже
прислушиваюсь к себе — уж не заболеваю ли.
В больнице нерушимое правило: малейший насморк — табу. «Химия» убивает иммунитет, и самая
легкая, едва незаметная простуда может кончиться
бедой.
Но нет, я в порядке. Просто почему-то волнуюсь.
Твоя мама встречает меня в коридоре.
Пока я переобуваюсь, переодеваюсь, натягиваю
маску, мою руки с мылом, а потом тру их спиртом,
она стоит рядом и улыбается. Так, словно я пришла
в хорошие веселые гости.
— Он вас так ждал!
Я открываю дверь бокса. Ты сидишь на кровати, спиной ко мне, взгляд твой прикован к экрану.
Т. Краснова. Приоткрыть окно
357
На экране — мультипликационный ежик, бредущий
сквозь туман.
Я получаю несколько секунд форы — чтобы рассмотреть твою тонкую шейку, острые лопатки и
лысый затылок. На тебе трусы и майка. От мигающего прибора на высокой подставке к тебе тянется
тонкая трубка. Катетер приклеен пластырем возле
ключицы, но этого я не вижу: ты не оборачиваешься.
— Смотри, кто пришел! — говорит твоя мама.
Ты смотришь на меня через плечо. И спрашиваешь совершенно взрослым тоном:
— Что так долго ехала? Пробки?
Я потом привыкну к тому, что иногда, словно забывшись, ты ведешь себя совсем как взрослый. Как
будто кто-то поручил тебе роль маленького мальчика в сложном, дурацком спектакле и ты иногда забываешь эту роль.
Я тащу из шуршащего пакета коробку, и ты замираешь, расширив глаза от восторга.
— Машина! — выговариваешь ты одними губами. — Какая машина!!!
— Это «феррари», — сообщаю я с нарочитой небрежностью.
— «Феррари!» — выдыхаешь ты.
Твои руки подняты вверх, ладони раскрыты,
пальцы растопырены. Ты не прикасаешься к коробке.
Любой мальчишка порвал бы ее мгновенно, схватил бы игрушку.
Ты едва дышишь, замерев над сокровищем, не
прикасаясь руками. Не трогая.
358 ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ
Потом, оставшись одна в машине у больничного забора, я буду рыдать, глотая теплую воду из
пластиковой бутылки, размазывая по щекам слезы. Твой страшный диагноз для меня — слова на
бумаге. Можно отвлечься, отрешиться, не думать.
Даже от катетера под ключицей можно попробовать
отвлечься. То, что тебе запрещено трогать руками
принесенный с улицы предмет и ты привык, уже
привык не трогать, — отчего-то гораздо страшнее.
— Ну протри же «феррари» спиртом, — умоляешь
ты.
Мама пшикает на игрушку из специальной бутылки с распылителем.
Готово.
Ты прижимаешь к себе автомобиль, и мы с мамой
перестаем для тебя сущест вовать.
— Скажи Татьяне Викторовне спасибо!
Какое там! Точным движением крошечных
пальчиков ты рассовываешь по местам батарейки,
захлопываешь крышечки, и через секунду маленький бокс наполняется жужжанием машины и твоим
самозабвенным визгом.
Мы с твоей мамой сидим в уголке, и она говорит
быстро-быстро, тихо-тихо. Так, что я едва слышу,
больше догадываюсь. Мама рассказывает о том, как
вы жили в городке на Волге, как ты рос веселым
человеком с рыжими кудрями, как тебя любили все
соседи и как сестренка Мила гордилась тобой.
И как однажды мама заметила, что ты стал уставать, и охотно спать днем, а раньше не спал, совсем
не спал… А потом участковый врач сказал, что у тебя
грипп, и все думали, что это очень плохо, что грипп…
Т. Краснова. Приоткрыть окно
359
Это обычная история, похожая на все другие
истории в отделении онкогематологии.
Я слышала их много, я даже как-то привыкла к
ледяному ужасу внутри и даже как-то приучилась
отключать воображение, перестала примерять на
себя.
Я попала в больницу так, как попадают все, —
случайно. Это потом, присмотревшись, начинаешь понимать, что случайность — это милосердно
адаптированный вариант воли Божьей. Расслышанный сквозь помехи приказ. Выполняешь его, не
раздумывая, а потом, время спустя, смотришь на
готовый рисунок и сознаешь: вот зачем оно было…
И этот штрих, и тот.
Если бы не «случайность», мы бы с тобой не
встретились, Митя Панин.
Если бы не дешевенькая цифровая «мыльница», о
которой мечтала «взрослая» девочка Катя…
Я иногда давала денег «на детишек».
Оставляла в ящике для пожертвований в храме.
Передавала через студенток, девочек-волонтеров.
Покупала иногда незначительную чепуху вроде
игрушек, стирального порошка, подгузников…
Мало ли чего не хватает в больницах нашей щедрой Родины.
Натолкнувшись на объявление в Интернете, отсылала какую-то мелочь. Знаете, как это бывает?
Сделал что-то незначительное, и как будто плюсик
себе поставил. Дескать, молодец, повел себя как
приличный человек. Я старалась вести себя прилично. По правде сказать, я старалась при этом не
сильно напрягаться.
360 ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ
Сделать последний шаг, перешагнуть порог,
честно нырнуть в этот леденящий ужас я не могла. Прибегала, приносила что-то к дверям, совала в
руки девочкам-волонтерам: «Вот, возьми, передай!»
Катя хотела фотоаппарат.
Строго говоря, в тот самый момент Катя не хотела ничего. Позади у нее был год в больнице, у
нее не было волос, ресниц и бровей, ее непрерывно тошнило, и жить ей было, собственно, незачем.
Рядом с Катей сидела мама, которой незачем было
жить без Кати. Мама придумывала Кате желания.
Так расставляют вешки по бесконечному болоту,
обозначая тропинку через топь. Новая книжка. Вот
принесут новую книжку. Ты же хочешь книжку?
Новая косынка. Красивая новая косынка. Хочешь?
Фотоаппарат. Хочешь? Ты будешь снимать всех,
кто придет. Друзей-волонтеров. Доктора. Маму.
Смешную щекастую годовалую соседку по боксу,
Аньку. Хочешь?
Человек ведь жив, пока он чего-то хочет. Перестал хотеть — умер.
Катя захотела фотоаппарат.
Мы с подругой-фотографом скинулись, купили
«мыльницу».
— Передашь? — спросила я знакомую девочкуволонтера.
— А вы сами принесите, — сказала девочка. —
Катя рада будет.
Вы замечали, как это здорово у нас у всех выходит — ругать себя «за хорошее»?
«Ах, я такая доверчивая!»
«Ох, доброта моя меня губит!»
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]