Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Научные основы развития патриотизма в современной высшей школе России. Монография
.pdf
«маленького человека»). Например, доминирующим проектом в основных американских идеологиях (будь то либерализм, консерватизм,
коммунитаризм или их версии) является построение свободного общества, предоставляющего индивиду равные возможности для достижения успеха (прежде всего связанного с социальным статусом и
определенным уровнем материального благополучия). Что еще немаловажно - данный проект на уровне архетипов связан с идеями пионерского освоения новых земель, и отсюда вполне логичной выглядит
«забота» о распространении идеалов свободы и принципов демократии вовне.
Конкретные идеологии могут спорить скорее о тактике реализации этого проекта, нежели о самих стратегических целях (естественно, при наличии нюансов в их истолковании). Во время нашей
беседы в июне 2000 года с Р. Надером (тогда официальным кандидатом в президенты США от «третьих сил») он подчеркнул, что его критика существующего социального порядка основывается на «возврате» к «правильному» пониманию тех идей и ценностей, которые заложили отцы-основатели США, и прежде всего Т. Джефферсон, в американскую конституцию и Декларацию независимости. Отсюда и консервативный, и либеральный, и даже левокоммунитарный идеологические дискурсы в США свое влияние имеют только в контексте проектов «лучшей реализации американской мечты».
Идеологический дискурс становится тем более эффективным и
влиятельным средством социального конструирования реальности,
чем теснее его связь с господствующими в обществе идеологическими
проектами развития. И, что особенно важно для успеха того или иного
идеологического дискурса в конструировании социальной реальности,
это способность увязать весь проект с перспективами для всех или
отдельных социальных групп общества и, естественно, с личными
перспективами людей.
В нашей истории успех коммунистического дискурса в массмедиа в конструировании социальной реальности СССР в 30-е годы
связан не только с тотальным контролем за СМИ (хотя это и играло
роль), а прежде всего с тем, что проект ускоренной модернизации
страны практически не имел серьезных и влиятельных альтернатив в
тогдашнем обществе. Группа Сталина сумела публично сконструировать такую реальность, в которой их программа и тактика действий
выглядели как объективно наилучший и единственно возможный способ реализации проекта модернизации (генеральная линия). Причем в
41
этом проекте практически каждой социальной группе «трудящихся»
2
3
предлагалась возможность совместно устроить общую и личную
судьбу. А трудности и потери презентовались как неизбежная плата за
будущую счастливую жизнь. Ну а социосемантические и социокогнитивные элементы идеологического дискурса играли важную, но все же
технологическую роль.
Рассмотренные структурные характеристики идеологии и ее
потенциал в медиаконструировании социальной реальности позволяют по-новому взглянуть на проблемы, связанные с идеологической
консолидацией России.
С точки зрения архетипов наиболее типичными для российского коллективного бессознательного являются идеи родной землиматери, жизни как миссии, враждебного окружения. В данном случае
вполне объяснима популярность консервативно ориетированных
идеологий и национализма во всех его версиях. Связано с архетипами
российской культуры и евразийство. Так, согласно опросу ВЦИОМ,
проведенному в ноябре 2001 года, 71% опрошенных россиян считают,
что Россия принадлежит к особой - «евроазиатской», или «православной», цивилизации, а потому ей не подходит западный путь развития,
и только 13% считают Россию частью Запада. 39% опрошенных морально готовы примириться с тем, что Россия уже никогда не будет
сверхдержавой, 55% не теряют на это надежды. Относительно возможного сближения с Западом 41% опрошенных россиян считает, что
это может принести реальные выгоды для России, 40% придерживаются противоположного мнения. Только 29% разделяют уверенность
в том, что западные страны заинтересованы в России как в сильной и
процветающей стране, 64% уверены в обратном. Из результатов данного и подобных исследований можно сделать вывод, что до 2/3 россиян разделяют архетипы особой евразийской идентичности России и
больше половины россиян продолжают считать Россию «осажденной
крепостью». Так, согласно исследованиям Санкт-Петербургского филиала Института социологии РАН, врагами у современной России являются США (23% опрошенных), страны Азии и мусульманские страны (14%), страны Прибалтики (12%), Китай (5%), Япония (5%), Западная Европа (4%)2. Вообще Запад (его, однако, начали разделять с
Европой) вызывает у 40% россиян скорее отрицательные чувства.3
Цит. по газете «Комсомольская Правда» от 9 сентября 2003
По данным ИКСИ РАН
42
Однако в российском массовом сознании происходит любопытный
4
сдвиг. Несмотря на довольно подозрительное отношение к Европе,
которая рассматривается половиной опрошенных как не совсем искренний партнер России, интересующийся только природными богатствами нашей страны, 79% испытывают к Европе скорее положительные чувства. Примерно треть респондентов считают, что Европа –
общий дом для европейцев и россиян и надеются что сотрудничество
и сближение с Европой даст России стратегический выигрыш.
Как уже было отмечено нами, миф – неотъемлемый атрибут
идеологии. Он вбирает в себя архетипы и выстраивает их в определенной конфигурации. Миф о России как о Третьем Риме вряд ли станет основой для новой консолидации, при всем уважении к православной религии и РПЦ. Как показывают исследования дискурса
прессы и работ историков, философов и социологов, конкурентами
являются три основных мифа: 1) миф об острове Россия, 2) миф об
общеевропейском доме для России, 3) евразийский миф. Судя по всему, именно евразийский миф активно завоевывает позиции. Это можно заметить и в настроениях масс, и в набирающих популярность трудах по геополитик, и в выступлениях политических элит. Как отмечает А. Н. Окара, «евразийство - это универсальный цивилизационный и
геополитический миф для России, но миф, так сказать, с неотредактированными, не увязанными между собой смыслами.. Евразийские
идеологемы могут использоваться и в качестве пропагандистской
фразеологии, и в качестве словесно завуалированных концептуальных
установок - в любом случае они способны изменить не только всю
политическую риторику, но и сам государственнический дискурс: понятийный аппарат власти может обогатиться, положим, такими категориями, как «идеократия», «гарантийное государство», «цивилизационная уникальность», «серединная земля», «между Европой и Азией»,
«растянутая инфраструктура», «мобилизационный тип развития»,
«минусовая изотерма января» и т.д. Остается лишь отредактировать
смыслы...»4. В существующих условиях большей функциональностью
будет обладать акцентуация европейской составляющей данного мифа
в том плане, что Россия все же одновременно является и частью европейской цивилизации. Данный миф должен упаковываться в нарративы, связанные с ходом российской истории и текущих политических
программ. Большая роль в данном случае принадлежит исторической
См. www.russ.ru/politics/20020508-okar.html
43
реконструкции (а по сути - конструированию) исторических и поли-
5
6
тических сюжетов в учебниках, прессе, кино, ТВ и т.п.).
Идеология неотделима от проектной составляющей. Именно
проект придает консолидирующим идеологемам личную притягательность для граждан. В настоящий момент, как показали исследования,
публично соперничают следующие проекты, претендующие на консолидирующую роль, хотя и скрытые под широко распространенными
идеологемами патриотизма, социального государства и демократии: 1)
патриотический проект, основанный на национал-коммунистических
идеях (КПРФ), 2) патриотический проект, основанный на социалконсервативных идеях («Единая Россия», «Народная Партия»), 3) либерал-патриотический проект (А. Чубайса и СПС), 4) социаллиберальный проект («Яблоко»), 5) либерально-олигархический проект (Б. Березовский и «Либеральная Россия»). Примерно 32% опрошенных, по данным РОМИР, считают, что в основе национальной
идеи должна лежать демократия. Столько же отдают приоритет патриотизму. Вопрос в том, что понимать под демократией.
Для понимания процедурных аспектов функционирования
идеологий перспективным выглядит теория идеологии словенского
ученого С. Жижека, который достаточно много внимания уделил
анализу идеологических аспектов понятия «демократия». Рассматривая проблемы конкретной идеологической конструкции вне зависимости от любого возможного содержания, Жижек использует понятия
«плавающие означающие» и «идеологическая пристежка». По его
мнению, «идеологическое пространство содержит несопряженные,
несвязанные элементы – «плавающие означающие»5 (floating
signifiers), сама идентичность которых «открыта» и предопределяется
их сочленением в цепочки с другими элементами»6. Их же непосредственное значение зависит от некоего «прибавочного значения».
Например, идеология феминизма может выступать как в социалистической, так и в либеральной версиях и даже в экологическом варианте.
Это результат пристежки «плавающих означающих» (или идеологем).
Данный термин принадлежит Ж. Лакану. На наш взгляд, в их роли и
выступают идеологемы, которые свободно могут переходить из одной
идеологии в другую, просто меняя акценты своего истолкования.
С. Жижек Возвышенный объект идеологии. - М: Художественный журнал,
1999, - С. 93.
44
Создание конструкций, позволяющих вовлечь множество их в свою
7
орбиту, и есть суть идеологической борьбы.
В рамках идеологий делаются попытки объединить идеи и
действия, а идеологемы как элементы идеологий и содержат в себе
одновременно интерпретативный, целенаправляющий и активизирующий потенциалы. В понятиях «демократия» и «гражданское
общество», популярных сегодня, как бы закодированы проектные
идеологические функции и их потенции. Понятие «демократия» содержит коды ориентации. Провоцируется самоопределение именно
относительно данного понятия. Ты кто: сторонник демократии и
«естественного и прогрессивного пути развития» или же сторонник
поиска иных, нежели вытекающих из парадигмы Ф.Фукуямы, концепций общественного развития? (Ориентирующая функция.) Наконец, в
латентной форме в использовании термина «демократия» в научном и
политическом дискурсах всегда присутствует программный элемент
идеологии, провоцирующей постановку вопросов относительно строительства, дальнейшего развития и совершенствования или же свертывания демократических преобразований. Правда, об этом сегодня
могут рисковать говорить только маргинальные политики и поддерживающие их ученые. Ведь в современной политической культуре
российского общества господствует императив демократии, и борьба
идет не столько за или против демократии, сколько за право навязать
обществу свое прочтение данной идеологемы.
Все это позволяет по-новому взглянуть на сам факт множественности интерпретаций понятия «демократия», отличающихся от
традиционной трактовки демократии как народовластия. Современный американский политолог Дж. Скремс, анализируя главные основания демократии, акцентирует внимание на идеях народного контроля и народного выбора. Народный контроль подразумевает, вопервых, участие «народа» в выработке политических и управленческих решений в обществе, во-вторых, масштабы такового участия,
наконец, в-третьих, принцип подчинения воле большинства. Прямое
участие народа в процессе выработки и принятия управленческих решений в современных обществах выглядит весьма проблематично,
если не утопично. За исключением референдумов, плебисцитов и сходов граждан (да и то с оговорками)7 трудно представить институцио-
Например, исходы референдумов сегодня во многом программируются
технологиями пропаганды и PR
45
нализированные и, главное, эффективные формы прямой демократии,
8
9
пригодной для решения оперативных задач государственного управления и местного самоуправления. Главный аргумент здесь – недостаток у «простых» граждан информированности и профессиональной
компетенции, адекватных сложностям задач современного управления. Поэтому управление рассматривается чаще всего как прерогатива
либо политических элит, опирающихся на традиции обладания легитимной властью, либо специалистов, а именно бюрократии или технократии.
С позиций такой аргументации непосредственная демократия
не выглядит технологичной и эффективной, однако определенные
надежды демократы продолжают связывать с идеей представительной
демократии. Тем более что выборы - главная технологическая процедура демократического доступа к власти - вроде бы играет в данном
случае решающую роль. Думается, проблематичность такой постановки вопроса в свете открывшихся возможностей современных «избирательных» технологий и способов воздействия на электорат не будет отрицать только очень большой оптимист. Но даже вне критики
степени «объективности» выборов и волеизъявления граждан две основные технологии реализации представительной демократии (виртуальное и актуальное представительство) не выглядят как настоящая
власть «народа». В случае так называемой виртуальной демократии (в
том смысле, что «слуга народа» служит ему виртуально) «народный»
представитель сам решает, какое решение наилучшим образом отвечает интересам его избирателей. Классик консерватизма Э. Бёрк писал
по этому поводу, что «долг выбранного депутата находиться в тесной
связи со своими избирателями, чьи интересы, безусловно, стоят для
него на первом месте. Но непредвзятое мнение депутата, зрелость его
суждений, его просвещенное сознание не должно приноситься в жертву кому бы то ни было…даже мнению избирателей»8. Ему вторил
американский сенатор Р. Бёд: «Если бы я должен был принимать решения, основываясь на подсчете имен подписантов петиций или телеграмм, то вместо меня был бы необходим компьютер, чтобы наилучшим образом представлять интересы жителей Западной Вирджинии»9.
Цит. по Schrems J. Principles of Politics New Jersey, Prentice-Hall, 1986, - Р.
14.
New York Times, February 10, 1978.
46
Получается, что «народный» представитель гораздо лучше народа
знает, какие решения надо принимать. Так это, что, и есть суть реальной демократии? В случае актуального представительства предполагается, что «народный избранник» должен принимать решения в соответствии с волей большинства. То есть депутат обязан постоянно задавать себе вопрос: «А как бы по этому вопросу высказалось большинство моих избирателей?» - и неуклонно следовать их мнению. Но
тут вновь возникает проблема эффективности принимаемых решений
(ведь не все популярные решения лучшие) и компетентности
/информированности электората относительно специальных вопросов
государственного управления. Нельзя игнорировать и тот факт, что не
всегда большинство бывает право и признается правым. Особенно это
заметно, когда оценивается степень легитимности демократически
принятых решений. Например, решения съезда народных депутатов
РСФСР относительно автоматической отставки Б.Н. Ельцина российская исполнительная власть не хотела признать легитимными, хотя и
признавала принципы демократии. Неудивительно, что многие важнейшие решения принимаются отнюдь не в стиле актуального представительства, хотя обычно депутаты и любят публично рассуждать о
своей верности интересам своих избирателей и народа.
Наверное, поэтому в настоящее время так популярна трактовка
демократии, во-первых, как расширения числа людей, имеющих право
претендовать на осуществление власти на всех уровнях. А во-вторых,
демократия интерпретируется как право «народа» на выбор властей. В
конце концов именно это признается единственно возможным и практически реализуемым из широкого набора демократических идеалов.
Однако таким образом «народу» предоставляют не право решать, какая политика должна проводиться, а право выбирать тех, кто будет
решать от имени и во имя интересов «народа», какая же политика
должна проводиться и какие решения приниматься. При этом не совсем ясно, по какому принципу избираются «народные» представители: по принципу конкурса программ кандидатов или по принципу
конкурса их имиджей. В данном случае скорее работает лозунг :
«Имидж – всё!». Степень «народовластия» в таком истолковании демократии напоминает по смыслу оруэловские афоризмы типа «мир –
это война», а «свобода – это рабство».
Не только принципы «буржуазной», но и принципы «реальной» и даже «идеальной» демократии подвергаются сегодня критике и
отнюдь не только радикальными, или ультраконсервативными поли-
47
тиками. В политической науке довольно распространен скептический
взгляд на демократию. Так, Г. Алмонд и Я. Элаль ещё в 60-е годы ХХ
века попытались научно обосновать тезис о «иллюзорности» демократии, аргументируя его все той же принципиальной невозможностью
достаточной информированности общественности для компетентного
участия в государственном управлении и карнавальным характером
выборных кампаний в современных обществах. Сегодня, пожалуй,
единственной альтернативой элитизму является коммунитариалистская интерпретация демократического идеала, которая делает акцент
на приоритетную ценность участия граждан в осуществлении власти
на местном уровне. Однако и здесь не обойти «проклятые» вопросы,
связанные с проблемами эффективности и форм институционализации участия значительных групп граждан в управлении. Есть также
подозрение, что и проблема элитизма/бюрократизма может воспроизвестись, но только на местном уровне.
Таким образом, понятие «демократия» не содержит практически-функционального проекта ни в смысле «широкого» участия членов общества в управлении, ни в смысле плюрализма выборов властей. Данный скепсис типичен в той или иной мере не только для
консервативного политического и научного дискурсов (В. Парето,
Г. Моска, Э. Дюркгейм, Э. Бёрк, М. Оакшот и др.), но даже и для таких традиционно считающихся «демократическими» научных направлений в социологии, как «школа человеческих отношений» (Э. Мейо).
Поэтому понятие «демократия» функционально истолковывать не как
отражение реально существующих политических конструкций и технологий (в онтологическом смысле), а как идеологему, обеспечивающую и политиков, и их избирателей кодами и схемами идеологической интерпретации (в «свернутом» виде) происходящих в обществе
событий и проводимой политики в духе господствующих императивов, которые в настоящий момент обладают символической привлекательностью для масс и части элит.
Преодоление обозначенных противоречий и трудностей в
«строительстве настоящей демократии» в современной России все
чаще и чаще связывается с идеей развития гражданского общества.
Типичными становятся рассуждения политиков и части обществоведов, что вот, мол, построим гражданское общество, и тогда будет и
демократия, и свобода, и права человека, и рынок, и все радости жизни, присущие «цивилизованным странам». Вместе с тем понятие
«гражданское общество» также многозначно и допускает плюрализм
48
интерпретаций, когда каждый волен вкладывать в него практически
10
11
12
все, что ему хочется. При достаточно широкой распространенности
использования термина «гражданское общество» среди политиков и
обществоведов народ и граждане, об интересах которых так пекутся
политики, не проявляют особой активности и желания строить гражданское общество. В апреле 2001 года исследования фонда «Общественное мнение» продемонстрировали, что только 44% россиян
слышали и знают, что такое гражданское общество, а 40% (!) услышали об этом впервые из уст интервьюеров10. При этом всего 22% смогли объяснить, что это такое. Из них 8% говорили о гражданских правах, 2% - о возможности граждан влиять на государство, 1% употребляли в разных контекстах понятие «демократия», 1% упоминали
гражданские свободы, 2% рассуждали о солидарности и единении
граждан, 2% - о гуманизме, нравственности и справедливости, 1% - о
культуре и цивилизованности. Кроме того, 5% ответивших считают,
что гражданское общество просто объединяет людей-граждан своей
страны11. В то же время современное понимание гражданского общества неотделимо от понятия «третий сектор», которое предполагает
самодеятельность общественных и некоммерческих организаций
(НКО), направленную на решение проблем населения, помимо государства. Кстати, наименьшую осведомленность о таких организациях
продемонстрировали в Приволжском федеральном округе, где 32%
услышали о них впервые, а 60% ничего не знают о работе НКО в своем регионе. Примерно 40% граждан убеждены, что для них польза от
НКО не слишком велика, 20% считает, что ее нет совсем, а 18% - что
она небольшая12. Но самое интересное - это то, что значительное число граждан России (25%) считает, что гражданское общество – это
нечто, тесно связанное с государством.
Казалось бы, необходимо просветить людей относительно
сущности гражданского общества - и задача будет во многом решена.
Но главные трудности не в этом, а в том, что понятие «гражданское
общество» используется в политическом дискурсе так же, как и идео-
Поговорим о гражданском обществе – М: Институт Фонда «Общественное
мнение», 2001 – С.6.
Поговорим о гражданском обществе – М: Институт Фонда «Общественное
мнение», 2001 – С.6.
Поговорим о гражданском обществе – М: Институт Фонда «Общественное
мнение», 2001 – С.6.
49
логема, и выполняет главным образом идеологические функции. Массам как бы постоянно предлагается решение промежуточных квазизадач на пути к «зияющим высотам» демократии. Ссылки на Запад здесь
неуместны. Думается, что традиционно западное понимание гражданского общества выглядело бы не слишком привлекательным для
большинства граждан сегодняшней России по одной простой причине: они бы просто не попадали в число полноправных членов гражданского общества. Исторически понятие «гражданское общество»
стало применяться на Западе для характеристики объединенных на
основе морального единства в народ индивидов. Те же, кто оказывались вне рамок гражданского общества, не считались народом, и на
них не распространялись демократические права, они не считались
субъектами демократии. С точки зрения западных исследователей
России, в ней даже в середине ХIХ века не существовало народа в западном смысле.
Для понимания данного утверждения следует обратиться к
учению Т. Гоббса, который еще в ХVII веке утверждал, что война всех
против всех – естественное состояние общества. Только в условиях
гражданского общества эта война становится конкуренцией и протекает более цивилизованно, по правилам. Индивиды же согласно протестантской доктрине делятся на избранных Богом для спасения и отверженных. Отличить их можно по степени успешности в экономической деятельности на рынке. Понятно, что к народу и, следовательно,
к гражданскому обществу должны относиться только избранные и
отмеченные успехом. Гражданское общество по западным понятиям –
это объединение успешных граждан против неудачников-бедняков. С.
Кара Мурза даже отмечает в этой связи своеобразный расизм западного гражданского общества. Действительно, данную терминологию
использовал премьер-министр Англии Б. Дизраэли, который говорил в
конце ХIХ века о «расе богатых» и о «расе бедных». Подробности
становления западного гражданского общества хорошо описаны у М.
Вебера в его фундаментальном труде «Протестантская этика и дух
капитализма». Получается, что исторически гражданское общество –
это форма конфронтации имущих граждан с неимущими. Ведь собственность предстает критически значимым критерием принадлежности к народу. В современном типичном западном обществе считается,
что примерно 2/3 населения принадлежат к имущим, средним слоям, а
1/3 - к бедным, которые, естественно, не рассматриваются как оплот
демократии, и фактически их не включают в гражданское общество.
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]