Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Наполеон в России социокультурная история войны и оккупации
.pdf
Именно на эти дни – 3 (15), 4 (16) и 5 (17) сентября – приходится
большинство свидетельств о насилиях оккупантов над женщинами.
Неизвестный московский обыватель, дом которого сгорел, а сам он с
матерью оказался в каком-то подвале, 4 (16) сентября был свидетелем, как наполеоновский солдат «старался всячески обольстить» девицу, бывшую там, «но не имел успеха; обратил мысли свои на служанку, оставя девицу, взял ее и делал удовлетворение своим
прихотям»
1
. В тот же день, 4 (16) сентября, неприятельские солдаты
надругались над молодой монахиней в Алексеевском монастыре2.
«Повторены здесь ужасные сцены робеспьерова времени, – писал неизвестный чиновнику Петербургского почтамта И.П. Оденталю. –
Девочки 10 лет изнасильничены на улицах»3.
18 сентября дождь, начавшийся накануне, продолжал идти. Ветер
заметно ослабел. «Наевшись, огонь уже не был столь значительным», – вспоминал тот день по горячим следам Пейрюсс4. Однако во
многих районах огонь еще продолжался и даже «вспыхнул в нескольких местах» (Сюрюг). Ряд участников событий, находившихся 18-го
в Москве, даже утверждали, что пожары тогда заметно усилились.
Так, Вьонне де Маренгоне пишет, что ураган возобновился «с новой
силой, так что было невозможно находиться на улицах и площадях.
Я выглядывал в окно, изучая картину, которую стал представлять город…» В этот день Вьонне де Маренгоне сам арестовал человека, который пытался поджечь дом, в котором расположился офицер.
Вьонне де Маренгоне не стал его расстреливать и приказал препроводить в тюрьму5. Сохранить дом все же не удалось6.
1
Долгова С.Г. Указ. соч. С. 43.
2
Толычева Т. Указ. соч. 1912. С. 104.
3
Дубровин Н.Ф. Указ. соч. С. 252.
4
Пейрюсс – брату Андре. 21 сентября 1812 г. // Peyrusse G.J. Op. cit.
P. 97.
5
Vionnet de Maringoné L.J. Op. cit. P. 31.
6
После этого Вьонне перебрался в дом сенатора Нелединского-Мелецкого. Вселившись туда (вероятно, во второй половине дня 18-го), Вьонне потребовал от дворецкого, который немного говорил по-французски, вина. Тот
ответил, что почти ничего не осталось, за исключением 28 бутылок, находящихся в погребе. На следующее утро – 19 сентября – люди Вьонне де Маренгоне сообщили, что дворецкий исчез вместе с вином и другими вещами
(Vionnet de Maringoné L.J. Op. cit. P. 32–33). Бургонь также сообщает, что
18 сентября его части (полк фузилеров-гренадер) были отведены квартиры,
расположенные «недалеко от первой ограды Кремля, на прекрасной улице,
большая часть которой была спасена от огня. Для нашей роты отвели боль-
171
Ларрей, главный хирург Великой армии, занятый устройством
госпиталей, также не уезжал из Москвы в Петровское. Свою квартиру он расположил «в уединенном каменном доме, стоявшем во французском квартале [то есть в Мясницкой части. – В. З.] недалеко от
Кремля». Оттуда он и наблюдал «ужасный пожар»
1
. Тем не менее,
хотя 18 сентября сильные пожары продолжались, и сохранялась явная угроза их нового усиления, император решил возвратиться в
Кремль.
Утро 18 сентября было хмурым. Продолжал идти дождь.
Несмотря на это Москва все еще горела. Гарь, липкая грязь и зловоние заполнили полуразрушенные улицы Москвы и окрестности города. Благодаря дневнику, который вел обер-шталмейстер императора, мы и в этот раз с большой долей точности можем сказать, что около 9 часов утра Наполеон сел на жеребца по имени Моску
(le Moscou – Москва!) и двинулся из Петровского по направлению к
городу2. Он был в обычном сером рединготе и черной шляпе, его
окружала большая свита и дежурные эскадроны. «Император возвратился из Петровского в Кремль в ожидании предложений о мире,
на который все еще надеялся»3. Эта фраза командира 4-го линейного
полка Монтескьё Фезенсака удивительно емко, хотя и оставляя в
стороне нюансы, выразила главный смысл происходившего события.
«…Он уверял себя, – писал об этом Сегюр, – что два таких великих
имени, как Наполеон и Москва, соединенные вместе, окажутся достаточными для завершения всего. Поэтому он решил вернуться в
Кремль…»4 Наполеон как победитель должен был находиться в завоеванной столице, в самом ее сердце, в Кремле.
Первоначальный путь Наполеона по выезде из Петровского пролегал до Тверской заставы среди биваков 4-го армейского корпуса.
Вице-король Эжен Богарнэ был среди тех, кто сопровождал императора в тот день. Именно об этом участке пути нам поведал Сегюр:
шое кафе, где в одной из зал было два бильярда, а для нас, унтер-офицеров,
[отвели] дом одного боярина, примыкавший к первому. Наши солдаты разобрали бильярды на много частей; некоторые из сукна сделали себе шинели»
(Bourgogne A.J.B.F. Op. cit. P. 33).
1
Наполеон в России глазами иностранцев. Кн. 1. С. 311. Ларрей писал
жене 18 сентября 1812 г.: «Вынужден был день и ночь [находиться] на ногах,
чтобы следить за распространением пожара и сохранять от него моё жилище» (Lettres inedits du baron Dominique Larrey. Л. 29).
2
«Дорожный дневник Коленкура» // Caulaincourt A.A.L. Op. cit. T. 2.
Р. 19. Note 1.
3
Fezensac R.A.P.J. Op. cit. P. 56.
4
Ségur Ph.P. La Campagne de Russie. P. 191.
172
«Лагерь, через который ему [Наполеону. – В. З.] надо было проехать,
чтобы достигнуть Кремля, имел странный вид. Он находился среди
поля, покрытого густой холодной грязью. Везде были разведены
большие костры из мебели красного дерева, оконных рам и золоченых дверей, и вокруг этих костров, на тонкой подстилке из мокрой и
грязной соломы, под защитой нескольких досок, солдаты и офицеры,
выпачканные в грязи и почерневшие от дыма, сидели или лежали в
креслах и на диванах, крытых шелком. У ног их валялись груды кашемировых шалей, драгоценных сибирских мехов, затканных золотом персидских материй, и перед ними стояли серебряные блюда, из
которых они должны были есть лепешки из черного теста, испеченные под пеплом, и наполовину изжаренное и еще кровавое лошадиное мясо. Странная смесь изобилия и нужды, богатства и грязи, роскоши и бедности! Между лагерями и городом постоянно встречались толпы солдат, тащивших добычу или гнавших перед собой,
точно вьючных животных, мужиков, нагруженных добром, награбленном в их же столице»
1
. «Вступив в город, – продолжает далее
Сегюр, – император был поражен еще более странным зрелищем. От
всей огромной Москвы оставалось только несколько разбросанных
домов, стоявших среди развалин! Запах, издаваемый этим поверженным колоссом, сожженным и обуглившимся, был очень неприятен.
Горы пепла и местами оставшиеся стоять остовы стен и полуразрушенные столбы были единственными признаками пролегавших
здесь улиц. Предместья были заполнены русскими мужчинами и
женщинами в полуобгоревшей одежде. Они блуждали, точно призраки, среди развалин». И далее: «Все дороги были загромождены; площади, как и лагеря, превратились в базары, где происходила меновая
торговля…»
2
Описание Сегюра является отнюдь не плодом поэтического воображения. «Счастливы те, кто не видел этого ужасного зрелища,
этой картины разрушения», – сдержанно сообщает Коленкур, который сопровождал императора, о том возвращении в Москву3.
Рядом с императором ехал и Богарнэ. «Город почти полностью
превращен в пепел», – написал он вечером того же дня жене. «Ты
не можешь представить того ужасного спектакля, который мы наблюдали своими глазами во время этого пожара. Хорошо, если в
1
Ségur Ph.P. La Campagne de Russie. P. 191–192. Цитируя данный отры-
вок, мы воспользовались переводом русского издания: Граф де-Сегюр. Поход
в Россию. М., 2002. С. 140.
2
Ségur Ph.P. La Campagne de Russie. P. 193–194.
3
Caulaincourt A.A.L. Op. cit. T. 2. P. 21.
173
городе осталось 80 [так в тексте. – В. З.] из 100 000 жителей. Они
здесь без пищи, без одежды, без того, чтобы укрыть свои головы в
момент, когда придет то время года, которое здесь столь сурово;
это внушает ужас!»
1
Въехав в город через Тверскую заставу, император проследовал
по Тверской-Ямской и Тверской до Страстной площади, на которой,
повешенные на деревьях, болтались трупы «поджигателей», затем –
по Тверской улице – до Кремля, в который въехал скорее всего через
Никольские ворота. Судя по записям Коленкура, в Кремле император оставался недолго. Он пересел с Моску на жеребца Варшава
(le Varsovie) и вновь отправился в город2. Его путь лежал в совершенно сгоревшую Арбатскую часть. Но, вероятно, еще не доехав до
пепелища Арбатского театра, который находился у Арбатских ворот,
он свернул вправо – достиг менее пострадавшей Тверской части, а
затем въехал в хорошо сохранившуюся Мясницкую часть. Возможно,
здесь, а возможно, и ранее – по дороге из Петровского, император
встретил толпу беженцев из числа московских иностранцев. Им удалось обратить на себя внимание императора, и Наполеон отдал приказ обеспечить их кровом и питанием. По утверждению Фэна,
Наполеон распорядился, помимо этого, предоставить им первую помощь в 50 тыс. рублей3. Эта миссия была возложена на аудитора
Государственного совета г-на Буша, который, как говорит Фэн, был
известен своим религиозным усердием. Объехав окрестности
Кремля с севера, Наполеон оказался у каменного Москворецкого моста. Император въехал на него, но затем почти сразу возвратился на
северный берег и двинулся по набережной в сторону Яузы4.
«Император проезжал по большой набережной Москвы-реки, –
пишет Фэн, – и среди этих сцен боли он увидел, что Воспитательный
дом остался цел. Он обратился к своему секретарю-переводчику
Лелорню [по русской версии – к генерал-интенданту М. Дюма. –
В. З.]. “Поезжайте и посмотрите от моего имени, – сказал он, – что
сталось с этими маленькими несчастными”»5. Это событие будет
иметь в дальнейшем важные последствия.
1
Богарнэ – жене. Москва, 18 октября 1812 г., вечером // [Du CasseA.] Op.
cit. Р. 48.
2
Дорожный дневник Коленкура // Caulaincourt A.A.L. Op. cit. T. 2. Р. 19.
Note 1.
3
Fain A.J.F. Op. cit. P. 99. Сюрюг сообщает, что помощь равнялась при-
мерно 90 рублям каждому.
4
Дорожный дневник Коленкура // Caulaincourt A.A.L. Op. cit. T. 2. P. 19.
Note 1; Fain A.J.F. Op. cit. P. 99.
5
Fain A.J.F. Op. cit. P. 99. Согласно версии Тутолмина, Наполеон отпра-
вил тогда в Воспитательный дом не Лелорня д’Идевиля, а генерал-интендан-
174
Миновав квартал Воспитательного дома, Наполеон пересек
Яузский мост и двинулся к Петровской заставе. Выехав за Камерколлежский вал, он поехал вдоль его на север и, либо через
Рогожскую заставу, либо через Проломную, снова въехал в город.
Дальше его путь лежал к двум большим военным госпиталям –
Лефортовскому и Екатерининскому (Головинскому) дворцам.
Император решил их не посещать, но выслушал доклад о их состоянии. Основную массу больных и раненых здесь составляли русские –
практически без медицинского присмотра и средств к существованию. Затем император пересек каменный Дворцовый мост и проехал
возле сгоревшего накануне Слободского (Желтого) дворца. После
этого двинулся ближайшей дорогой к Кремлю, куда и прибыл в 4 часа вечера
1
.
К тому времени части Старой гвардии, находившиеся с императором в Петровском, также возвратились в Кремль. Фантэн дез
Одоард записал в дневнике, что гвардия прошла «вдоль куч руин и
пепла» и вновь расположилась в Кремле2. Вернулись из Петровского
в Москву и многочисленные службы. «Мы возвратились в город, –
пишет интендантский чиновник Проспер своему отчиму, – и не увидели ничего, кроме развалин и пепла». И далее: «Бульвары, где можно было увидеть самых хорошеньких жительниц, уничтожены.
Большой деревянный театр разрушен, как и множество огромных
зданий»3. Заселился «в один из домов напротив Кремля» префект
двора Боссе4. Пейрюсс «возвратился в Кремль, в (…) жилище, перед
которым лестница со львами (l’escalier des Lions)»5. «Я возвратился, – записал в дневник Кастеллан, – в новое помещение прямо напротив старого, сожженного накануне. Этот дом принадлежал графу
Каменскому [вероятно, дом на Зубовском бульваре. – В. З.], судя по
любовным письмам, оставленным в его библиотеке. Невозможно
та М. Дюма (Московский воспитательный дом в 1812 году // РА. 1900. № 11.
С. 459). Наполеон осматривал этот район города и был у Воспитательного
дома еще 15 сентября. Днем ранее, 14 сентября, генерал Дюронель выделил
для охраны Воспитательного дома 12 жандармов при одном офицере, что помогло спасти здание (за исключением аптеки, конюшен, сараев, погребов и
заборов) от пожаров.
1
Дорожный дневник Коленкура // Caulaincourt A.A.L. Op. cit. T. 2. P. 19.
Note 1. Какой именно дорогой Наполеон возвратился в Кремль, неизвестно.
2
Fantin des Odoards L.F. Op. cit. P. 335.
3
Проспер – отчиму. Москва, 15 октября 1812 г. // АВПРИ. Д. 1842.
Л. 282; Lettres interceptées. P. 149.
4
Французы в России. Ч. 1. С. 313–314.
5
Peyrusse G.J. Op. cit. P. 99.
175
объясниться с рабами, и [поэтому] очень трудно открыть имя владельца. Я провел утро в попытках спасти дрожки (droshki) из пламени. Приобрел новую меховую шубу. Приходится покупать у солдата, если хочешь что-либо иметь. Они вытаскивают все из огня; это в
какой-то мере оправдывает их грабеж. Ресурсы Москвы неисчислимы; в домах имеется провизии на 8 месяцев, вино в изобилии.
Поэтому все наши солдаты пьянствуют: видно, как на улицах, во
всю длину, они расположились вокруг больших банок варенья. Они
вокруг себя бьют стекло, сидят [вокруг этих банок,] как вокруг котла, окруженные толпой винных бутылок и великодушно предлагают
[их] проходящим». «Император разместился во дворце Кремля, хорошо защищенном… Москва имеет, хотя она не более чем груда
развалин, 40 верст в окружности, или 11 лье. Кремль хорошо
сохранился»
1
.
18 сентября маршал Ф.Ж. Лефевр отдал приказ по Старой гвардии: «Гвардия возвращается в Кремль на свои прежние квартиры…»
Теперь порядок ее службы становится жестким. Открытыми оставались, как полагаем, только двое ворот (Никольские и Троицкие);
каждые ворота должны были теперь охраняться 100 солдатами
гвардии, в самих воротах поставили по двое часовых. «Четверо других ворот» распорядились не только забаррикадировать, но и разместить рядом с ними пост в 8 человек с сержантом. Особо было
приказано «не позволять входить никакому русскому в Кремль под
каким-либо предлогом, даже если он в сопровождении офицера или
слуги [императорской] квартиры, за исключением случая, когда
этого требует Его величество. Если же, вопреки инструкции, какойлибо русский попытается проникнуть в крепость, открывать по нему огонь». Сам Кремль должен был без перерыва патрулироваться.
На всех углах и на крепостной стене было приказано разместить
посты и караульные кордоны. Служба ночью и днем должна была
производиться как на военном объекте (une place de guerre).
Гвардейцам было строго запрещено покидать Кремль без письменного разрешения капитана своей роты или, в особых случаях, другого капитана. Огонь можно было теперь разводить только в месте,
специально для этого отведенном в лощине или яме под кухню.
Уборные предписывалось вычищать; «делать грязь в другом месте»
запрещалось. Так как на территории Кремля накопилось огромное
количество поломанных экипажей, ящиков и прочего, все это следовало убрать и «свалить в ямы». Предписывалось выделить 200 рабочих для выполнения первоочередных работ совместно с ротой са-
1
Castellane E.V.E.B. Op. cit. P. 156–157.
176
перов генерала Ж.Б. Эбле (начальника понтонных экипажей
Великой армии)
1
.
Сразу или вскоре после возвращения в Кремль Наполеон, под
впечатлением поездки, пишет Марии-Луизе письмо: «Мой друг, я
[пишу] тебе уже из Москвы. У меня не было представления об этом
городе. В нем 500 дворцов столь же прекрасных, как Елисейский дворец Наполеона (l’Élisée Napoléon), обставленных по-французски с
невероятной роскошью, многочисленные императорские дворцы, казармы, восхитительные госпитали. Все исчезло, огонь пожрал в течение четырех дней. Так как все маленькие дома буржуа из дерева, все
вспыхнуло как спичка. Это губернатор и русские, которые в ярости
от того, что побеждены, подожгли этот прекрасный город. 200 000 добрых жителей в отчаянии на улицах, в нищете. Между тем для армии
осталось довольно, и армия нашла много богатств разного рода, так
как в этом беспорядке все занимаются грабежом. Эта потеря неизмерима для России, понятно, что ее торговля в состоянии великого потрясения. Эти мерзавцы приняли меры вплоть до того, чтобы вывезти или испортить насосы. Мой насморк закончился, мое здоровье в
порядке. До свидания, мой друг. Всего тебе хорошего»2.
Через несколько часов после того, как Наполеон закончил это
письмо, он получил послание от Марии-Луизы от 2 сентября.
Император снова набросал жене несколько строк о своей недавней
поездке по Москве: «Я посетил сегодня все кварталы. Город прекрасен. Россия в огне понесла неисчислимые потери, осталось не более
трети домов. Солдат хорошо находит провизию и предметы торговли, у него есть съестные припасы и водка из Франции в большом количестве. Мое здоровье в порядке»3.
Весь вечер Наполеон энергично работал. Он решил восполнить
потери своей артиллерии за счет того, что было найдено в Москве.
Министру внешних сношений Маре Наполеон написал, что «враг отступает к Волге» и что в Москве найдены значительные запасы.
Завершалось письмо строчками: «Россия долго не восстановит потерю того, чего лишилась. Ее можно исчислить в миллиард»4.
1
Приказ дня по Старой гвардии. 18 сентября 1812 г. // Carnet de la
Sabretache. № 93. Р. 575–576.
2
Наполеон– Марии-Луизе. 18 сентября 1812 г. // Lettres inédites de
Napoléon Ier à Marie-Louise. Р. 78–79.
3
Наполеон – Марии-Луизе. 18 сентября 1812 г., 8 часов вечера // Ibid.
Р. 79–80.
4
Наполеон – Маре. Москва, 18 сентября 1812 г. // Napoléon I.
Correspondance. T. 24. № 19208. Р. 219.
177
«Пожар города был очень сильным, – отписал Наполеон архиканцлеру Ж.Ж.Р. Камбасересу. – Я объехал сегодня главные кварталы,
это был грандиозный город. Я говорю так, ибо на сегодня более половины его уничтожено». Однако, как писал император далее, в погребах сохранилось много вина и водки. «Я расположился во дворце
царей, в Кремле, который представляет собой цитадель, защищенную высокими стенами в 1500 или 1800 туазов в окружности»
1
.
Вспомнил Наполеон и о московских иностранцах, пострадавших
во время пожара. Правда, в письме к Бертье он пишет почему-то
только о «французах»: «Всех французов, которые живут в Москве, –
мужчин, женщин и детей, и которые остались без крова, разместить в
доме возле Кремля. Три синдика назначаются для исполнения и контроля; обеспечить рационами. Обеспечить работой тех, кто в состоянии работать, и уход за всеми остальными»2.
И все же главным событием в тот вечер (либо утром следующего
дня) было решение вступить через главного надзирателя
Воспитательного дома Тутолмина в переговоры с русским императором Александром. Проезжая возле сохранившегося от пожара
Воспитательного дома около 2-х часов дня, Наполеон отправил туда
генерал-интенданта Дюма. Дюма, подскакав к дому, осведомился, где
находится его начальник. Тутолмин, оказавшийся рядом, как он о себе написал, «в бессменной страже», сразу узнал Дюма, поскольку последний уже приезжал в Воспитательный дом, по-видимому, 15 сентября и распорядился тогда строить возле лабазов «печи для печения
хлебов»3. Когда Тутолмин осведомился о цели визита генерал-интенданта, Дюма сказал, что он прислан «от императора и короля», который «приказал благодарить за труд и за спасение дома». Здесь же
добавил, что «его величеству угодно с вами лично познакомиться».
На этом разговор закончился.
На следующий день, 19 сентября, состоялась встреча Тутолмина с
Наполеоном, в ходе которой император предложил главному надзирателю отправить Александру I рапорт с описанием произошедшего
в Москве за последние дни. Иван Акинфиевич на это согласился.
1
Наполеон – Камбасересу. Москва, 18 сентября 1812 г. // Napoléon
Bonaparte. Correspondance générale. № 31729. P. 1100.
2
Наполеон – Бертье. Москва, 18 сентября 1812 г. // Napoléon I.
Correspondance. T. 24. № 19209. Р. 219.
3
Донесение И.А. Тутолмина императрице Марии Федоровне. 11 ноября
(ст. ст.) 1812 г. // РА. 1900. № 11. С. 463. Тутолмин относит первый визит
Дюма к 3 сентября (ст. ст.), что, по-видимому, верно.
178
Эта первая попытка Наполеона начать мирные переговоры с
Петербургом довольно примечательна. Французский император искал пока косвенные пути для вступления в переговоры, полагая, что
Александр, возможно, только ждет повода, и любой миролюбивый
знак со стороны Наполеона даст ему возможность это сделать.
Наполеон явно исходил из убеждения о непричастности Александра
к московским пожарам и пытался использовать случай, чтобы открыть русскому императору глаза на преступления, совершенные
сторонниками «партии войны». Наконец, очевидно, что все эти расчеты Наполеона строились на полной уверенности в том, что он абсолютно постиг характер русского императора, а тот, ужаснувшись
трагедии, обрушившейся на страну, желает скорейшего окончания
затянувшейся войны.
Второй демарш, предпринятый Наполеоном в поисках мира, оказался более решительным, и сделан он был через отставного гвардии
капитана Ивана Алексеевича Яковлева 20 сентября.
Как известно, Иван Алексеевич Яковлев, «московский барин и
оригинал», как охарактеризовал его Е.В. Тарле, пытаясь выехать из
растерзанной Москвы, обратился к случайно встретившемуся ему
штабному полковнику, начальнику штаба Молодой гвардии
Л.А.Р. Мейнадье (Meynadiés или Meynadier). Тот ответил, что пропуск на выезд из Москвы ему может дать только московский генерал-губернатор Мортье. Благодаря Мейнадье Яковлев был принят
Мортье, который, в свою очередь, запросил разрешения у
императора.
Наполеону была знакома фамилия Яковлева, так как родной брат
Ивана Алексеевича Лев Алексеевич Яковлев (1764–1839), чрезвычайный посланник и полномочный министр, с 1810 г. находился при
вестфальском короле. Император тотчас приказал Лелорню
д’Идевилю доставить Яковлева в Кремль. Попытаемся воспроизвести содержание беседы, опираясь как на свидетельства Фэна, так и
на записку самого Яковлева. Беседа от начала до конца была хорошо
разыграна Наполеоном. Проходила она все в том же Тронном зале
Кремлевского дворца, в котором император беседовал с Тутолминым.
Сделав знак Лелорню остаться, Наполеон с ходу начал с горячностью укорять русских в поджоге Москвы. «Мои войска занимали
почти все европейские столицы, но я не жег ни одной из них. –
Передает его слова Яковлев. – Во всю мою жизнь я сжег один только
город, в Италии, да и то случайно в пылу сраженья, кипевшего на
улицах. А вы сами решились сжечь Москву, Москву священную,
Москву, где покоится прах всех предков царей ваших». Яковлев, будучи сам жертвой пожара, с готовностью разделил негодование
179
Наполеона и, согласно Фэну, сразу стал осуждать бесчеловечность
Ростопчина. Согласно же тексту своей записки, он ответил, что не
знает виновника несчастий, и тогда Наполеон, обратившись к
Лелорню, как будто не слыхав ранее имени Ростопчина, спросил:
«Да кто же у них губернатор в Москве?» Услышав имя Ростопчина,
император начал расспрашивать о нем у Яковлева. По словам последнего, Наполеон, назвав Ростопчина сумасшедшим, затем рассыпался в комплиментах по поводу того, что Россия «прекраснейшая
страна», и далее заговорил о необходимости положить конец кровопролитию. Со слов же Фэна, который, вне сомнения, получил информацию от присутствовавшего при встрече Лелорня д’Идевиля,
слово «мир» первым произнес растроганный Яковлев. Наполеон с
готовностью заявил, что готов пойти на мир. «Я подпишу мир в
Москве, как я уже делал это в Вене, в Берлине… – так пишет Фэн. –
Я не для того, чтобы здесь остаться, я бы не сделал этого [то есть не
дошел бы до Москвы. – В. З.], если бы меня не заставили. Поле битвы могло бы быть в Литве, где бы и решился спор; зачем надо было
отступать? Эта война обостряется из-за упорства, которое не нужно
ни Александру, ни мне. Обманывая вашего императора, англичане
наносят по России удар, из-за которого она долго будет истекать кровью. После Смоленска я не проходил ни одного города, ни одной деревни, которые бы не были в пламени. Ваш патриотизм есть не что
иное, как бешенство. Петр Великий сам называл вас варварами; и что
бы он сказал, вдыхая пепел Москвы? Горячка Ростопчина стоила
вам дороже, чем десять сражений. Впрочем, ради чего этот пожар?
Разве я не нахожусь все время в Кремле? Разве не осталось вокруг
меня достаточно домов для моих генералов? Разве мои солдаты не
находят все, что нужно в покинутых погребах? Более того, я не вижу
ничего, что бы заставило меня остаться в вашей столице. Я бы остановился у ворот, я бы построил казармы для моей армии у предместий, я бы объявил Москву нейтральным городом, если бы Александр
сказал мне хоть одно слово! Этого слова я ожидал много часов; я так
его желал; хотя бы шаг, первый шаг, со стороны Александра будет
мне доказательством того, что в глубине его сердца осталась какая-то
привязанность ко мне. С этого времени мир может быть быстро заключен между нами и без промедления; он может быть таким, как в
Тильзите, когда были жестокие заблуждения на мой счет, и все вскоре забылось!.. Вместо этого вы видите, в каком мы положении!
Сколько пролито крови! Что до меня, то [я думаю, что] вина была с
обеих сторон!»
Мы сознательно передаем эту часть разговора на основе материалов Фэна. Его изложение, если опустить некоторые детали, кажется
нам достаточно убедительным и прекрасно передает энергию, напор
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]