Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Наполеон в России социокультурная история войны и оккупации
.pdf
настроениях и слухах в Москве, информацию о которых почтдиректор, по-видимому, получал благодаря перлюстрации проходившей через него корреспонденции. Факт предоставления Балашову
информации Ключаревым заставляют предположить два письма, отправленные первым министру полиции в январе 1810 г. и опубликованные в 1889 г. в «Русском архиве»
1
. Знал ли об этом Ростопчин?
В любом случае, он был уверен, что у Ключарева сильные связи в
верхах. Тем более московский главнокомандующий, отличавшийся
смелым и задиристым нравом, должен был чувствовать азарт к тому,
чтобы испытать свою собственную силу в праведной борьбе с подлинными и с мнимыми врагами Отечества.
15 июля (ст. ст.) общее присутствие московского магистрата совместно с надворным судом пришло к мнению по делу Верещагина и
Мешкова: «Купеческого сына Михайлу Верещагина лишить доброго
имени и, заклепав в кандалы, сослать в каторжную работу в
Нерчинск; а дерзкое сочинение его истребить. Секретаря Мешкова,
лиша чинов и личного дворянского достоинства, написать в военную
службу»2.
20 июля (ст. ст.) (подписано было 25 июля (ст. ст.)) это мнение с
поправкой было подтверждено определением 1-го департамента московской палаты уголовного суда. Но, несмотря на то что дела подобного рода в Сенате, как правило, уже не рассматривались, Ростопчин,
желая не только ужесточить приговор, но и официально привлечь к
делу Ключарева и московских мартинистов, перенес дело в Сенат.
В своем рапорте от 1 августа, поданном в 6-й департамент Сената, он
указал, что «находит преступление Верещагина самоважное и в том
случае, если бы он единственно перевел Прокламацию и речь
Наполеона; но как он есть сочинитель сей дерзкой бумаги, и писал ее
именем врага России», то по его, Ростопчина, мнению, Верещагина
следовало наказать кнутом и сослать вечно в Нерчинск в работу3.
Таким образом, Верещагин, оговорив себя и отведя обвинения от сына Ключарева и от самого почт-директора, усугубил собственную вину. Это, в частности, дало Ростопчину повод перенести дело в Сенат,
требуя ужесточения приговора.
Между тем Сенат дал свое определение по делу только 19 августа.
Он решил, что, хотя от «пасквиля», написанного Верещагиным, ни
малейшего вреда не последовало и что он написан был единственно
1
Два письма московского почт-директора Ф.П. Ключарева к министру
полиции А.Д. Балашову // РА. 1889. Кн. 2. Вып. 6. С. 311–312.
2
См.: Попов А.Н. Дело М. Верещагина в Сенате. С. 9; Шереметев-
ский П.В. Указ. соч. С. 242.
3
Шереметевский П.В. Указ. соч. С. 243.
111
из ветрености мыслей, но ввиду того, что он наполнен дерзкими выражениями против Российского государства, от имени врага России,
что делает Верещагина изменником Отечества, сей последний, по
мнению Сената, должен был подвергнуться наказанию кнутом
25 ударами и ссылке в каторжную работу в Нерчинск. Написанный
же им «пасквиль» следовало публично сжечь под виселицей.
Мешкова, «списавшего дерзкое сочинение и сделавшегося орудием к
рассеянию оного по разным рукам, лиша чинов и соединенного с
оными дворянского достоинства, написать в солдаты, а буде окажется неспособным к воинской службе, то сослать в Сибирь на поселение». 1-му департаменту московской палаты уголовного суда следовало сделать строгий выговор за неправильное освобождение
Верещагина от телесного наказания.
Наконец, в связи с «неблаговидными поступками» московского
почт-директора Ключарева, «оказанными им при исследовании об
означенном преступнике Верещагине полициею», и показавшимися
подозрительными, Сенат решил: «Об оных строжайше исследовав,
учинить суждение на основании законов»1. Так как Сенат счел рассмотренное дело чрезвычайно важным, следовало до приведения
приговора в исполнение представить о нем через министра юстиции
рапорт государю императору.
Между тем Ростопчин продолжал с большим пылом выискивать
в Москве изменников, запугивать иностранцев и кормить простой
люд разными слухами, всячески возбуждая в нем праведный патриотический дух. 26 июля Ростопчин сообщил Балашову: «Известие из
Твери (…) о разбитии Саксонского корпуса войсками г-на Тормасова,
обрадовало город и разозлило народ и против немцев. Все движение
к добру, и сие находится даже в разглашениях. 60 человек будто видели, и все верят, что на Даниловском монастыре на 20-е число показалось пред светом над крестом церкви сияние, посреди коего
Спаситель, благословляющий Москву. Барыня видела сон (и ему верят), что государь изволит стоять в короне, что на него хочет кидаться леопард, коего удерживают Егорий и Никола веревкой, и наконец
его удавили». И далее: «Живущий у меня в доме и прежде долго живший повар француз Турне вздумал толковать на кухне благоденствие царствования Наполеонова дарованием свободы. Но люди сие
на него донесли. Он в полиции, послезавтра, яко мещанин на Конной,
будет высечен плетьми и отослан в Оренбург»2.
1
Попов А.Н. Дело М. Верещагина в Сенате. С. 4–5, 10–13; Шереметев-
ский П.В. Указ. соч. С. 244–245.
2
Ростопчин – Балашову. 26 июля 1812 г. // Дубровин Н.Ф. Отечествен-
ная война... С. 66.
112
Среди тех иностранцев, которых хватали и наказывали чуть ли не
каждый день, 30 июля (ст. ст.) оказался Франсуа (по другим данным – Петр) Мутон, учитель фехтования. Ростопчин писал об этом
Балашову так: «А вам сообщаю новое доказательство, что слово вольность, на коей Наполеон создал свой замысел завоевать Россию, совсем в пользу его не действует. Русских проповедников свободы нет,
ибо я в счет не кладу ни помешанных, ни пьяных, коих слова остаются без действия. А сего утра один француз, дезертир в последнюю
вой ну, по имени Mouton, живучи в доме доктора Шлегеля, вздумал
говорить слуге его: что скоро они будут счастливы, и Наполеон им
дает свободу. Вместо благодарности человек русский ударил его по
зубам, позвал товарищей, чтоб тащить на съезжий двор»1. В день расправы над Верещагиным 2 сентября (ст. ст.) 1812 г. Мутон чудом не
стал еще одной жертвой «народного гнева».
Ростопчин продолжал информировать и Александра I о «зловредных» замыслах московских масонов. 6 августа (ст. ст.) он сообщил о
циркулировавших по Москве слухах, будто гибель России является
Божьим наказанием за кончину Павла I. «Я не сомневаюсь, – писал
он, – что сочинители этой бессовестной молвы суть Лопухин,
Ключарев, Кутузов и Лубяновский…» Ростопчин прямо просил государя дать ему указание выслать этих лиц из Москвы «до дальнейших
распоряжений»2. Александр I молчал.
10 августа (ст. ст.) Ростопчин получил сообщение об оставлении
русскими войсками Смоленска. Охваченный новой вспышкой гнева
на врагов Отечества и памятуя о чрезвычайных полномочиях, которыми облек его государь (правда, в чем собственно они заключались,
до конца так и не было понятно), Ростопчин приказал Ивашкину
арестовать Ключарева и выслать его из Москвы.
Между тем в голове Ростопчина зрела мысль об уничтожении
Москвы в случае подхода к ней неприятеля. После сдачи Смоленска
эта идея становилась все более определенной. 13 августа (ст. ст.)
Ростопчин писал Балашову: «Мнение народа есть следовать правилу: “Не доставайся злодею”. И если Провидению угодно будет, к вечному посрамлению России, чтоб злодей ее вступил в Москву, то я
почти уверен, что народ зажжет город и отнимет у Наполеона предмет его алчности и способ наградить грабежом своих разбойников»3.
Эту идею живо подхватил главнокомандующий 2-й Западной армии
1
Ростопчин – Балашову. М., 30 июля (ст. ст.)1812 г. // Там же. С. 70.
2
Ельницкий А.Е. Указ. соч. С. 265. Ф.П. Лубяновский (1777–1869), сена-
тор, мемуарист.
3
Ростопчин – Балашову. 13 августа (ст. ст.) 1812 г. // Дубровин Н.Ф.
Отечественная война. С. 94.
113
П.И. Багратион, с которым Ростопчин состоял в постоянной переписке. «Истинно так и надо, – писал Багратион московскому главнокомандующему, – лучше предать огню, нежели неприятелю. Ради бога
надо разозлить чернь, что грабят церкви и женский пол насильничают; это надо рассказать мужикам»
1
. В том же письме Багратион допустил в отношении государя такие выражения, которые, будь они
обнаружены в одном из листков московских масонов, обернулись бы
против них немедленной расправой! «От государя ни слова не имеем, нас совсем бросил. Барклай говорит, что государь ему запретил
давать решительные сражения, и все убегает. По-моему, видно, государю угодно, чтобы вся Россия была занята неприятелем»2. Что было
позволено открыто говорить и делать барам, не было позволено даже
мыслить простым чиновникам или купеческим сыновьям…
Всю вторую половину августа Ростопчин без устали изобретал
все новые и новые способы поддержания в московском простонародье «патриотического возбуждения». Помимо распространения знаменитых «афишек», писаных псевдонародным языком заигравшегося в русскость богатого барина, московский главнокомандующий с
еще большим азартом вел демонстративные поиски затаившихся
врагов Отечества. 18 августа (ст. ст.) Ростопчин докладывал
Балашову: «Для удовольствия народа [Sic! – В. З.], отобрав 43 человек из самых замеченных по поведению и образу мыслей французов,
наняв до Нижнего Новгорода барку, завтра ночью забрав, отправлю
водою, а оттуда в Саратов и далее»3. Среди иностранцев, которые не
были отправлены на барке, а продолжали содержаться в Москве,
ожидая наказания, был уже упоминавшийся нами Мутон. Он был
определен к наказанию кнутом и ссылке в Сибирь. Доносчику на
Мутона Ростопчин демонстративно выдал 1000 рублей (!) в награду,
тем самым поощряя доносительство на «подозрительных» иностранцев. Многие из московского простонародья этим воспользовались.
Более того, стали составляться заговоры с целью массового избиения
оставшихся иностранцев и разграбления их имущества. Об одном из
таких заговоров поведал в «Записках» сам Ростопчин. Он же рассказал, как некий Наумов, занимавшийся хождением по делам, повидимому, вдохновленный намерениями Ростопчина предать город
огню, «подговаривал дворовых людей и указывал им, куда следует
собираться, когда настанет время грабить. Он записал уже более
1
Багратион – Ростопчину. Дер. Лушки, 36 верст от Вязьмы, 14 августа
(ст. ст.) 1812 г. // Там же. С. 97.
2
Там же. С. 98.
3
Ростопчин – Балашову, 18 августа (ст. ст.) 1812 г. // Там же. С. 101.
114
600 [! – В. З.] человек»
1
. «Патриотический порыв», организованный
Ростопчиным, с неизбежностью должен был соединиться с разнузданной уголовщиной.
Все эти дни накануне сдачи Москвы Верещагин оставался в заключении в «яме», то есть в тюрьме для должников, которая находилась в подвальных помещениях здания, бывшего когда-то монетным
двором, а затем губернскими присутственными местами2. Там же содержался и француз Мутон.
Когда отгремели орудия Бородинской битвы, и русская армия
приблизилась к Москве, неотступно преследуемая Наполеоном,
30 августа (ст. ст.) Ростопчин обратился к москвичам с воззванием,
призывая их собраться «на Три горы»3, дабы вместе с армией они
встретили неприятеля и разбили его. Но сам Ростопчин заведомо
знал, что «у нас на Трех горах ничего не будет», как он
заявил С.Н. Глинке, передавая ему это воззвание. Тысячи москвичей
собрались 31 августа (ст. ст.) в указанном месте, но, простояв в ожидании целый день, так и не дождались губернатора и в тягостных
раздумьях разошлись к вечеру.
Между тем Москва к тому времени уже оказалась наводнена дезертирами, ранеными и «мниморанеными» (Ростопчин). «Волнение
в народе было сильное, – писал о событиях 1 сентября (ст. ст.)
1812 г. в рапорте министру юстиции надворный советник
А.Д. Бес тужев-Рюмин, – грабили даже домы; пьянство и озорничество оставалось без всякого опасения быть наказану»4. Как сообщал
в письме чиновник московского почтамта А. Карфачевский, 1 сентября (ст. ст.) по улицам города прохаживались «одни раненые солдаты, бывшие в деле под Можайском, разбивали питейные дома и лавочки на рынках»5.
К 8 часам вечера 1 сентября (ст. ст.) Ростопчин получил уведомление от главнокомандующего объединенными русскими армиями М.И. Кутузова о том, что войска, не принимая сражения, спешно
оставляют Москву. Теперь московскому главнокомандующему оставалось совсем немного времени, чтобы привести в действие давно замысленный им план уничтожения города. Он отдал распоряжение
1
Цит. по: Наполеон в России глазами русских. С. 226.
2
На этом месте затем было воздвигнуто здание Московской городской
думы, которое в советское время стало Центральным музеем В.И. Ленина, а
ныне является филиалом Государственного исторического музея.
3
Три горы – холмистая местность к западу от Садового кольца, на левом
берегу р. Москвы (район нынешней ул. Трехгорный вал).
4
Бестужев-Рюмин А.Д. Донесение И.И. Дмитриеву. С. 368.
5
Бумаги, относящиеся… Ч. 5. С. 165.
115
Ивашкину вывезти из Москвы пожарные насосы
1
, провел тайное совещание с чинами полиции, где они получили инструкции на предмет организации поджогов в городе по вступлении в него французов;
наконец, рано утром 2-го отправил своего адъютанта В.А. Обрескова
в «яму», где тот приказал выпустить примерно полторы сотни арестантов, предварительно потребовав от них клятвы перед иконами в
исполнении «патриотического долга»2. Однако двое арестантов, содержавшихся в «яме», в число выпущенных на свободу не попали.
Ими были Верещагин и Мутон. Их Обресков доставил в дом
Ростопчина на Лубянке.
Около 10 утра 2 сентября (ст. ст.) московский главнокомандующий был уже готов отбыть из столицы и после беседы с сыном
Сергеем, которого застал выходившим со слезами на глазах из спальни своей матери (жена Ростопчина Екатерина Петровна и их дочери
уже несколько дней как отбыли в Ярославль), узнал, что весь двор
перед дворцом заполнен толпою московского простонародья.
Большей частью это были те самые люди, которые по своей детской
доверчивости к «начальству» весь день накануне простояли на «Трех
горах», тщетно ожидая словоохотливого графа, а теперь, узнав об
оставлении Москвы, в полном неведении и в смятении столпились у
дома Ростопчина, запрудив обширный двор и прилегавшую к нему
улицу. Многие были с оружием и в сильном подпитии.
Обстоятельства разыгравшейся здесь несколько позднее трагедии не
до конца ясны в своих деталях, но в общих чертах восстанавливаются достаточно убедительно.
Двухэтажный барочный дворец, перед которым 2 сентября
(ст. ст.) 1812 г. произошло трагическое событие, стоит до сих пор.
С двух сторон его окружают большие флигели, которых в 1812 г. еще
не было, а двор, выходящий на Большую Лубянку,был еще более обширным. 2 сентября (ст. ст.) 1812 г. этот двор заполнил московский
люд. Задний двор, в те годы отделенный от переднего двора кирпичной стеной, и также достаточно обширный, был пуст. По центру
дворца находится парадный вход с невысоким крыльцом, а над входом, на уровне 2-го этажа, возвышается балкон. Около 10 утра 2 сентября (ст. ст.) 1812 г. на этот балкон выбежал Ростопчин, чтобы прокричать народу: «Подождите, братцы: мне надобно еще управиться с
изменником!» После этого Ростопчин зашел с балкона в дом и спустился вниз на крыльцо, куда под конвоем вывели Верещагина и
Мутона. Конвойными были ординарцы Ростопчина полицейские
1
Бумаги, относящиеся… Ч. 1. С. 96.
2
Narichkine M-m (neé comtesse Rostopchine). Op. cit. P. 168.
116
драгуны офицер А.Г. Гаврилов и вахмистр П. Бурдаев (оба они много
лет спустя поделятся своими воспоминаниями о том дне). За
Ростопчиным, в дверях, а частью возле крыльца, сгрудилась его свита человек в 10. Среди свитских находился адъютант московского
главнокомандующего В.А. Обресков, чьи устные воспоминания об
этом событии, хотя и через третьих лиц, также дошли до нас
1
.
Итак, Ростопчин вышел на крыльцо и спустился во двор, куда
двое полицейских драгун уже вывели Верещагина и Мутона. Толпа
немного отхлынула назад и образовала перед крыльцом своего рода
полукруг. Ростопчин, переживший бессонную ночь, раздраженный
на М.И. Кутузова, который обманул его, не дав как следует подготовиться к поджогу Москвы, и находясь под впечатлением грозности
замысла, который он все же решил осуществить, – сжечь и разграбить Москву – теперь решился принести человеческую жертву.
Молодой купчик, который в своем благородстве брал вину на себя и
отводил обвинения от врага Отечества – Ключарева – должен был
умереть адской смертью, а кровь его еще более возбудить патриотизм
московской толпы.
Ростопчин схватил Верещагина за руку и закричал народу: «Вот
изменник! От него погибает Москва!» Несчастный Верещагин, побледнев как полотно, только и успел тихо сказать: «Грех вашему сиятельству будет!»2, как Ростопчин махнул рукой и закричал вахмистру Бурдаеву: «Руби!» Бурдаев стоял как вкопанный и «не подымал
рук». Тогда Ростопчин в гневе закричал на Гаврилова, в чьем эскадроне был Бурдаев: «Вы мне отвечаете своею собственною головою!
Рубить!» Гаврилов скомандовал: «Сабли вон!» Бурдаев машинально
выхватил палаш и вскинул вверх. То же сделал и Гаврилов. Гаврилов
и нанес первый удар Верещагину по лицу, вслед за ним ударил и
Бурдаев. Верещагин упал, обливаясь кровью.
Ростопчин сразу обратился к Мутону, который стоял здесь же, в
поношенном «сюртучишке, испачканном белой краской, простоволосый и с молитвенником в руках» (Ростопчин). Он ожидал участи,
только что постигшей Верещагина, и читал молитву. Растопчин в
«Записках» так воспроизвел свои собственные слова, сказанные
Мутону: «Дарую вам жизнь, ступайте к своим и скажите им, что не-
1
Воспоминания В.А. Обрескова записал Д.Н. Свербеев со слов М.А. Дми-
триева (РА. 1870. С. 519).
2
О словах, сказанных юношей перед смертью, вероятно, ходили слухи
уже тогда, сразу после расправы. Поэтому Ростопчин в записках счел необходимым написать: «Он [то есть Верещагин. – В. З.] упал, не произнося ни одного слова» (Цит. по: Наполеон в России глазами русских. С. 250). Этим Ростопчин только подтвердил, что несчастный все же что-то произнес.
117
годяй, которого я только что наказал, был единственным русским,
изменившим своему Отечеству». По знаку главнокомандующего
толпа расступилась, и Мутон бросился бежать.
Француза никто не попытался задержать. Возбужденные взоры
толпы были направлены на окровавленное тело раненого
Верещагина. На несколько мгновений воцарилась мертвая тишина.
Как только Ростопчин и его свита быстрым шагом снова вошли в
дом, толпа бросилась к умирающему юноше. Его ноги были обхвачены петлей; другой конец веревки привязали к лошади и поволокли
тело прочь со двора, таскать по улицам. Окровавленная голова еще
живого Верещагина билась о камни мостовой. Пьяная толпа ревела…
Кто-то кричал: «Вот изменник нашему батюшке Александру
Павловичу!»
Ростопчин, все еще слыша крики, доносившиеся со двора, не
оглядываясь, прошел комнаты дворца, быстро вышел на задний двор,
сел в дрожки, закричал кучеру: «Пошел!», и вместе со свитой мгновенно покинул Лубянку
1
.
Возбужденная кровью «предателя», народная толпа хлынула со
двора ростопчинского дома на Кузнецкий мост, где находились лавки живших в Москве иностранцев. Под крики и улюлюканье толпа
протащила тело по Кузнецкому мосту, а затем поворотила на
Петровку, свернула в Столешников переулок и выплеснулась на
Тверскую прямо напротив официальной резиденции генерал-губернатора2. Там было пусто – вся администрация из Москвы уже отбы-
1
Сцена убийства Верещагина описана по: Записка о деле Верещагина.
Копия конца XIX в. // ОПИ ГИМ. Ф. 155. Ед. хр. 109. Л. 66–73; Жуков И.Ф.
Разбор известий и дополнительное сведение о казни купеческого сына Верещагина, 2 сентября 1812 года, в Москве // ЧОИДР. 1866. Кн. 4. С. 247–258
(Жуков рассмотрел свидетельства немецкого писателя К.А. Варнгагена фон
Энзе; публикацию писателя и переводчика М.А. Дмитриева, в которой последний передает рассказ своего родственника известного мемуариста
Д.Н. Свербеева о беседе с адъютантом Ростопчина В.А. Обресковым; свидетельство безвестного извозчика, очевидца трагедии, который вез М.А. Дмитриева осенью 1813 г.; свидетельства ординарцев Ростопчина П. Бурдаева
(в передаче Г. Кононова) и А.Г. Гаврилова, с которым Жуков был знаком лично); письма и «Дневник» священника церкви Св. Людовика в Москве А. Сюрюга (Surrugues. Léttres sur l’incendie de Moscou; Surugue A. Mil huit cent
douze); «Записки» Ф.В. Ростопчина. См. также интересный комментарий
А.Ф. Кони к сцене убийства Верещагина (Кони А.Ф. Психология и свидетельские показания // Новые идеи в философии. СПб., 1913. Сборник 9.
С. 93–94).
2
Ныне здание мэрии Москвы.
118
ла. Растерянный и пьяный московский люд потащил тело вниз по
Тверской, к базару возле кремлевских стен…
Между тем к Москве уже подходил Наполеон. В полдень он любовался куполами русской столицы с Поклонной горы, а затем приказал авангарду Мюрата войти в город. Мюрат, без выстрелов наседая на русский арьергард, медленно начал продвигаться к Кремлю.
Здесь, как мы уже знаем, и произошла первая стычка с защитниками
Москвы – ополченцами и полупьяными мужиками – которые стреляли по французам, бросались на них с пиками и даже рвали неприятелей зубами. Без сомнения, многие из этих безымянных защитников Кремля были теми самыми москвичами, которые в порыве патриотизма, досады и гнева только что таскали по улицам тело
Верещагина. Сейчас же, около 4-х часов дня, сопротивление этой полупьяной толпы, брошенной своими господами, было легко сломлено. Несколько человек было убито, другие разбежались, третьих разоружили и взяли под караул.
Начало оккупации первопрестольной, помимо «дела
Верещагина», связано с еще одним, весьма важным, но также крайне
запутанным вопросом о роли уголовников в поджогах города при
вступлении в него армии Наполеона. Напомним, что на показательном процессе над 26-ю «поджигателями», организованном французами 24 сентября, было заявлено, что главным организатором пожара Москвы является Ростопчин, который «велел распустить острог и
около 800 преступников было выпущено с тем, чтобы они подожгли
город в 24 часа после вступления французов». Для руководства этим
предприятием в Москве были оставлены «различные офицеры и полицейские чиновники». Помимо этого, утверждалось, что Ростопчин
вывез из города все пожарные трубы, дроги, крючья, ведра и другие
«пожарные орудия»
1
.
Обращает на себя внимание, что указанное французской военносудной комиссией число арестантов (800 человек) почти совершенно
совпадало с истинным числом преступников и подследственных, находившихся в Тюремном замке и во Временной тюрьме! Не менее
удивительно и другое: среди 26 человек ни один из них не был отнесен к уголовникам (только у казненного Семена Ахрамеева и «недостаточно изобличенного» Андрея Шестоперова род занятий не был
указан). Хотя, конечно, не исключено, что в протоколе судебного заседания указывался только род занятий, но не «судимость» обвиняемого. В этом случае среди представших на процессе могли быть и
уголовники.
1
Бумаги, относящиеся… Ч. 1. С. 129–143.
119
Как бы то ни было, история о поджигателях-каторжниках стала
излюбленным сюжетом для многих французских описаний московского пожара. Уже в день процесса, 24 сентября, капитан 2-го полка
пеших гренадер Императорской гвардии Л.Ф. Фантэн дез Одоард,
записал в своем дневнике: «Ростопчин, его [т. е. города. – В. З.] губер-
натор, хладнокровно подготовил и принес жертву. Его помощниками
была тысяча каторжников, освобожденных до этого, и всем преступникам было обещано прощение, если они сожгут Москву.
Опьяненные водкой и снабженные зажигательными материалами, а
также запуская конгривные ракеты [назывались так по имени английского изобретателя полковника У. Конгрейва. – В. З.], бешеные
подняли руку на плоды труда с адской радостью…»
1
Еще ранее Фантэна дез Одоарда, в 19-м бюллетене Великой армии, продиктованном Наполеоном поздним вечером 16 сентября,
была запущена в широкий оборот другая цифра – «три тысячи злодеев, которых он [Ростопчин. – В. З.] выпустил из тюрем». Здесь же
говорилось, что, кроме этого, Ростопчин «созвал 6 тыс. подчиненных
и раздал им оружие из арсенала»2. Пассажи об участии каторжников
в поджогах Москвы встречаются во многих письмах французов, написанных в те дни в Москве3. Правда, наряду с каторжниками и выпущенными на волю сумасшедшими, действуют тысячи (от 5 до
10 тыс.) других русских злоумышленников, в том числе чинов полиции4, а также английские агенты, переодетые в русское платье5.
Число же каторжников в письмах французов иногда доходит до
20 тыс.!
6
1
Fantin des Odoards L.F. Op. cit. P. 336.
2
19-й бюллетень Великой армии. Москва, 16 сентября (н. ст.)1812 г. //
Napoléon I. Œuvres de Napoléon. P. 62–63.
3
См., например: Лейтенант 25 линейного полка Паради – м-ль Бонграс.
Москва, 20 сентября 1812 г. // Lettres interceptées... P. 22; Су-лейтенант
12-го линейного полка П. Беснар – жене. Москва, 23 сентября 1812 г. // Ibid.
P. 29–30.
4
См., например: Castellane E.V.E.B. Op. cit. P. 154–155 (запись от 15 сен-
тября 1812 г.); лейтенант Паради – сыну. Москва, 26 сентября 1812 г. //
Lettres interceptées… P. 24; су-лейтенант Ж. Даве – отцу. Москва, 28 сентября
1812 г. // Ibid. P. 54; Проспер, интендантский чиновник – отчиму. Москва,
15 октября 1812 г. // Ibid. P. 147.
5
См., например: солдат Маршал – г-ну Тюгне, кюре. Москва, 26 сентября
1812 г. // АВПРИ. Д. 1842. Л. 52; Lettres interceptées... P. 34.
6
Кудер, чиновник администрации Великой армии – жене. Москва,
27 сентября1812 г. // Lettres interceptées... P. 51–52.
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]