Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

Многомерный образ человека. На пути к созданию единой науки о человеке

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

07.09.2026

Размер:

1 Мб

Скачать

☆

<<< < Предыдущая 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 2324 / 3724 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 > Следующая >>>

в разные области ойкумены. По мере распространения он прио бретал некоторые местные черты в зависимости от климата и эко логических условий. Так возникло разнообразие человечества. Сторонники другой теории, полицентристы, считают, что совре менные расовые группы, современные люди, например населе ние Африки или Австралии, произошли на месте, там, куда при шли их предки.

Так или иначе, человечество обрело все разнообразие, свой

ственное ему теперь, пройдя долгий путь, в течение которого оно не раз оказывалось на грани гибели, что свидетельствует о боль шой «живучести» эволюционной линии не только самого челове ка, но и всех предшествующих ему линий. Когда теперь спраши вают, долго ли человечеству осталось жить, ответить на этот вопрос можно поразному. Например, афарские австралопитеки, к которым принадлежала «Люси», прожили на Земле миллион лет. Если современное человечество возникло 100–200 тыс. лет назад, то жить ему еще долгодолго.

234

Каганов Григорий Зосимович,

доктор искусствоведения,

ведущий научный сотрудник

Института истории и теории

архитектуры и градостроительства

ДУША И ТЕЛО ГОРОДА

В последнее время на страницах некоторых журналов обсуж далось самоотождествление горожан с городской землей и город ским небом. Мне хотелось бы распространить эту тему на само физическое тело города – на его улицы, мосты, дома, фонари и пр., то есть на все то, по чему и среди чего человек ходит и ездит, с чем он общается не только глазами и ушами, но и руками и ногами, чем он непосредственно, интенсивно и ежедневно пользуется на протяжении своей городской жизни. И не просто пользуется как инструментом, который после работы откладыва ют и забывают. Нет, каждый горожанин переживает город (по крайней мере, город, хорошо знакомый) как продолжение своего собственного тела, как особого рода одежду, вернее, как целую последовательность одежд, развернутую в городском простран стве. Слои этой одежды несут печать конкретной личности горо жанина тем отчетливее, чем ближе находятся к его физическому телу: его комната куда ярче окрашена его персональными при страстиями, чем лестница или двор, не говоря уж о ближайшей улице и т. п.

. Тем не менее он относится к этим все более и более внешним пространствам как к своим, и чужие вторжения в них ощущает как ущемление прав собственности, а то и раздражается почти как от неприятных прикосновений к своему телу. «Понае хали тут всякие», – думает или бурчит он, замечая на «своей» улице непривычные лица. В сущности, точно так же относится он не только к своему городу, но иногда и к обширному региону или даже ко всей стране.

Эту способность горожанина присваивать город, делать его «своим», отождествляться с ним как с самым близким достояни ем, переживать его как продолжение себя, а себя воспринимать

Эту идею на рубеже 1970х и 1980х гг. впервые высказал, а затем развил в ряде блестящих публикаций эстонский психолог Мати Хейдметс, соз датель оригинальной теории персонализации городской среды, сыграв шей важную роль в изучении современного города.

235

как его естественную часть – вот что мне хотелось бы сейчас обсудить.

Начнем со слова «тело», вынесенного в заглавие. Когда спе

циалисты по развитию городов говорят о том, что здесь названо телом города, то они пользуются громоздкими терминами вроде «материальнопространственная структура», или «функциональ нопланировочная организация», или «планировка и застройка». Но в данном случае применять такого рода заслуженные термины я бы не хотел. Сейчас нужен не твердый, ясно очерченный тер мин, а словообраз со всеми его прямыми и переносными смы слами. Ведь обсуждению подлежит не столько объективное стро ение города, сколько его субъективная переработка городским сознанием и воображением, раз речь идет об идентификации горожанина не с «машиной города», а со средой своего обитания. Таким словомобразом и будет «тело», то есть нечто живое, способное реагировать на воздействия извне и изнутри, имеющее внятные и выразительные формы, а также собственную узна ваемую физиономию. Впрочем, у этой физиономии есть одна существенная особенность, которую удобнее всего пояснить с помощью притчи, которую хранит история католического миссионерства в Африке. Некий пастор, обративший в веру Хри стову некое туземное племя, стал убеждать свою новую паству не ходить больше голыми. «Но ты тоже голый», – отвечали те, пока зывая на его лицо. «Так это же только лицо». – «А у нас везде лицо».

Тело города, по крайней мере для нынешней формации город

ской культуры, – тоже сплошное лицо. И в этом есть какаято симпатичная пережиточность, какоето неявное и не лишенное благородства языческое наследие. Так было далеко не всегда. Для многих культурных традиций, в том числе для христианской (для православной – почти до середины XVIII века, для католической – до начала XV века), лицом города считалась только узкая выборка особо значимых элементов, выделенных из всего его физического состава. Сюда входили храмы, фортификации, резиденции правителей, церемониальные пути и лишь иногда добавлялось чтонибудь еще. В европейской традиции нового времени физиогномическое достоинство постепенно было приз нано за всеми прочими частями городского тела – рынками, местами сомнительных развлечений, второстепенными улицами, заводами, бойнями, а позже вокзалами, аэродромами и даже свалками. С этим дарованием прав культурного гражданства

236

тому, чего прежде не положено было видеть, можно сопоставить любопытную особенность моды 1920х годов: сначала (к кон цу 1910х) женские ноги впервые стали открываться снизу до середины колена, потом в женском платье, тоже впервые, появи лась глубоко декольтированная спина при закрытой груди, платье сзади стало украшаться больше, чем спереди, на лицо почти не наносилась косметика, зато волосы на затылке остригались небывало коротко, и шейная бижутерия сосредоточивалась не спереди, а сзади.

Надо отметить, что тело города гораздо настойчивее и замет нее предстает горожанину, чем земля или небо. Город непрерыв но и активно (а иногда агрессивно и угнетающе) окружает и направляет своего обитателя, и влияние его на городское созна ние достаточно очевидно. Оно не требует такого же обстоятель ного рассмотрения, как скрытое воздействие земли и неба. Но к некоторым, наименее ясным, моментам этого влияния присмо треться стоит.

Города всегда были целиком искусственными – это соображе ние настолько тривиально, что его не нужно было бы и упоми нать. Но ничего не поделаешь, приходится отталкиваться именно от него, так как вся неясность вокруг идентификации горожани на с городом возникает изза искусственности, рукотворности городского тела. В чем состоит эта неясность? Чтобы ответить на такой вопрос, надо выделить еще раз два момента (о них уже шла речь в связи с землей и небом), между которыми существует явственный смысловой конфликт.

Первое. На протяжении почти всей истории городских цивили заций горожане гордились искусственностью города, его принци пиальным отличием от любых природных образований и его про тивостоянием негородскому окружению. Все, что доставалось городу от природы, переделывалось «не какнибудь, но в строгих правилах искусства». Возьмем хорошо известный пример: «Он [папа Сикст V, понтификат с апреля 1585 по август 1590 года. – Г.К.] распланировал эти улицы из одного конца города в другой, не обращая внимания на холмы и долины, которые они пересека ли; но сглаживанием первых и заполнением последних он сооб щил улицам приятную и прелестную ровность»

. Речь здесь идет

о капитальной перепланировке средневекового Рима, сквозь кри

Fontana D. Della trasportazione dell’Obelisco Vaticano <...> Roma, 1590. Цит. по: Bernard S. Myers, Baroque Art. Italy. Rome // Encyclopedia of World Art. Vol. II. N.Y.

–L. 1972. Col. 268.

237

вые улочки и тесные кварталы которого были прорублены широ кие прямые проспекты, связавшие между собой все главные святыни Рима и заложившие основы общеевропейского планиро вочного мышления, остающиеся в силе по сей день. Пафос поб еды над природой звучит в цитированных словах Доменико Фон тана, архитектора святейшего престола, настолько ясно, что не требует особых комментариев. Сама по себе невиданная быстрота, с какой оказался изменен весь ландшафт Вечного города, тоже воспринималась как блестящий триумф искусства, поскольку природа, за исключением геологических катастроф, формирует ландшафты медленно и незаметно. Причина была в том, что задолго до своего избрания папой кардинал Феличе Монтальто, будущий папа Сикст V, интенсивно разрабатывал проект полной перепланировки Рима. Идея, или, как тогда говорили, «инвент», новой планировочной системы принадлежал самому кардиналу. Так как к началу 1585 года проект и база для его осуществления были фактически готовы, то за пять с небольшим лет своего пон тификата новый папа успел то, что казалось совершенно неосуще ствимым, – в общих чертах создать на месте старого Рима другой город, который с тех пор стали называть Roma Nuova. Добавлю, что папский проект был еще и гениальным произведением орга низационного и экономического дизайна – ведь значительную часть средств для реализации каждого следующего шага стро ительной программы престол св. Петра получал в виде дохода, приносимого уже осуществленной частью проекта.

Второе. Горожанин может внутренне идентифицироваться

только с тем, что переживает как «свое». Но все «свое» он неволь но и бессознательно наделяет собственной, как бы независимой от него (горожанина) жизнью, характером и судьбой. Другими словами, «свое», как и все живое, существует не только на потре бу горожанина, но и само по себе, по какимто своим, не всегда понятным законам, и в этом смысле существует как нечто совер шенно естественное. Знание о рукотворном происхождении и искусственном функционировании любых «своих» реалий нисколько не мешает горожанину относиться к ним как к живым существам, в принципе не отличающимся от животных, деревьев и от него самого. Это свойство городского человека не зависит от культурной эпохи или стадии урбанизации. Нынешний горожа нин именно так говорит и думает о своем автомобиле, своей ком нате, любой из своих личных вещей или «своих» мест в городе.

Что делать с этим противоречием?

238

Вернемся еще раз к со и противопоставлению центра и пери ферии городского сознания, тоже обсуждавшемуся в связи с землей и небом. Сейчас можно добавить, что оно в какомто смысле подобно со и противопоставлению центрального и пери ферийного зрения очень узкий, около двух угловых градусов, луч центрального зрения примерно так же соотносится с остальной зрительной периферией, как ограниченная область ясного, способного к рефлексии разума соотносится со своим обширным околосознательным окружением. Как центральное зрение спо собно «останавливать» или «замораживать» вещи в их объектив ном и легко узнаваемом виде (эту способность один остроумный исследователь назвал «горгональной»

, имея в виду страшный дар Медузы Горгоны), – так и разум способен к объективному зна нию, в котором вещи тождественны себе. Как для периферийно го зрения объекты не имеют строгих границ, могут вести себя как угодно и создавать свою собственную реальность, иногда совсем непохожую на реальность центрального зрения (например, боко вой взгляд улавливает нечеткий темный объект, движущийся и вызывающий тревогу, а устремившийся туда центральный взгляд находит все неподвижным и не обнаруживает ни одного темного предмета, но если взгляд отвести, сбоку опять чтото будет двигаться, странным образом никуда при этом не переме щаясь и не исчезая), – так и периферия сознания формирует представления об окружающем мире, не совпадающие с тем, что известно познающему разуму. Более того, разум может протесто вать против порождений периферии и бороться с ними. Анало гию сознания и зрения можно дальше не развивать, так как вооб ще она существует с незапамятных времен, и во многих языках один и тот же глагол означает «видеть» и «понимать» (ср. русское «видите ли») или «смотреть» и «узнавать» (ср. русское «посмо трим» или «рассмотрение»).

Сделаем еще шаг: отметим, что искусственность города может быть установлена только разумом, способным к рефлексии и объективному знанию. Она, конечно, может стать предметом

Андрусов В. Понтогрюэль бокового зрения // Творчество. 1987. № 4. Автор этой статьи предлагает использовать арготизм «понты» для имено вания виртуальных объектов, видимых периферийным зрением. Луч центрального зрения, ненасытно стремящегося все зафиксировать и остановить произвол зрительной периферии, автор предложил назвать Горгонтюа, совместив образы Медузы Горгоны и славного раблезианско го обжоры Гаргантюа.

239

воображения, может эмоционально переживаться, включаться в цепь самых причудливых ассоциаций или уходить в подсозна ние, но в начале такой субъективной переработки будут стоять факты, твердо или хотя бы с приемлемой вероятностью устано вленные познающим сознанием.

Тогда противоречие между двумя конфликтующими момента

ми можно снять или существенно ослабить, отнеся их к разным уровням городского сознания. Понимание искусственности города отнесем к центру сознания, подобному лучу четкого центрального зрения, а переживание естественности, вернее, оестествленности «своей» среды отнесем к периферии сознания, подобной боковому зрению. Такое разведение по уровням далеко не безупречно, и его следовало бы уточнить и усложнить множе ством методологических и содержательных оговорок, дополне ний и исключений. Но делать это сейчас не обязательно, потому что при всей своей приблизительности это разведение уже позво ляет двигаться дальше в нашем обсуждении, не застревая надолго в выяснении отношений между тезисами об искусственном и естественном – в конце концов, любая бинарная схема имеет свои методологические издержки.

Вообще, для нашей темы небесполезно выяснить хотя бы

в самых общих чертах, когда и как городское сознание проника лось идеей естественности обитаемой среды. Сразу замечу, что эта идея была зафиксирована еще в I в. до н. э. в одном из зако нов, принятых при Юлии Цезаре для регулирования суточного графика движения транспорта по узким и кривым римским ули цам. В этом законе упомянута «продолжающая расти территория Рима», и такой оборот ясно свидетельствует о признании за горо дом прав существа, живущего собственной жизнью и лишь отча сти контролируемого человеком. Факт уникальный, поскольку в целом античная традиция смотрела на город как на человече ское изобретение. Факт, кроме того, выразительный своим сход ством с нынешним подходом к городу. И всетаки он отделен от нашего времени слишком большим временным расстоянием, и никакой непрерывной традиции на этом расстоянии не было. Поэтому можно ограничиться XIX веком.

К 1830м годам, в контексте культуры бидермайера в Западной

Европе (это на континенте, а в Англии все происходило раньше) и в России среди образованной публики появляется интерес к старинной национальной архитектуре и старым городам, сохра нившим исторический ландшафт. И одновременно в том же кругу

240

впервые возникает интерес к индустриальному пейзажу. Обратим внимание на это многозначительное совпадение. Если городская архитектура Средних веков олицетворяла естественность органи ческого саморазвития, то вид фабрик, пароходов и железных дорог воспринимался как триумф искусственности, причем то и другое вызывало одинаковое восхищение. Особенно любопыт но переплетение обеих линий. Достройка и перестройка готиче ских соборов с введением симметричных башен и фасадов (невозможных в Средние века) или серийно отформованных (а не поштучно высеченных из камня разными мастерами) элементов декора обнаруживала неконтролируемое внедрение новейшей искусственности в святая святых традиционной есте ственности. А изображение на картинах и литографиях фабрич ных, паровозных и пароходных труб, дымящих среди широких идиллических пейзажей, на фоне рощ и пасущихся стад, указыва ло не просто на художественное оестествление индустриального прогресса, но и на сообщение ему черт счастливой Аркадии.

В 40е годы увлечение национальной стариной принимает характер культурных эпидемий. Во всех западных странах публи ка ездит, как на богомолье, в средневековые городки, а восхище ние отечественной готикой и узкими полутемными улочками становится нормой хорошего тона. В эти годы в разных странах появляются многотомные труды по национальной истории, и тогда же возникает всеобщая мода на раннее итальянское искусство (его поклонников позже назовут прерафаэлитами). И в те же годы повсюду развертывается строительство бегущих от моря до моря железных дорог, включая сооружение туннелей и металлических мостов.

К 50м годам в живописи и графике жанр городского вида уже почти невозможно представить без фабрик или станций «чугун ки». На листах с видами русских городов в их «небесную линию» наравне с колокольнями обязательно входят высокие трубы с черным дымом. В своем гимне Москве 1858 года князь П.А. Вя земский подтверждает, что новейшая индустрия стала непремен ной чертой лица «старшей столицы»:

Есть прелесть в этом беспорядке

Твоих разбросанных палат,

Твоих садов и огородов,

Высоких башен, пустырей,

С железной мачтою заводов

И с колокольнями церквей!

241

«Железная мачта» – это тонкая металлическая труба, расча

ленная стальными тросами, того же самого типа, что трубы тогда шних пароходов, стоявшие среди традиционных корабельных мачт, несущих паруса.

Заметим, что сами городские виды к 1850м годам уже не

рисовались от руки, а переводились на литографский камень с дагерротипов, что обеспечивало документальную точность изо бражения. Для современников это обстоятельство было важно, так как ни одна деталь городского пейзажа не упускалась, а поскольку самыми драгоценными деталями были промышлен ные объекты, то только новая техника изготовления видов гаран тировала попадание в кадр всех, даже маленьких и не сразу разли чимых примет индустриализации обитаемой среды – невысоких стеклянных кровель паровозных депо, небольших ажурных мостов из клепаных ферм, складских корпусов, длина которых измеряла размах производства, и т. п.

В те же годы в светском обиходе появляется обыкновение

посещать заводские цеха и промышленные выставки как самые модные зрелища. На заводах, особенно металлических, самыми популярными объектами были крупные прокатные станы, прес сы, плавильные печи и конвертеры, и не только потому, что зрелище их работы действительно захватывало. Светскую публи ку привлекали еще и экзотические шоу, которые за вознагражде ние охотно устраивали рабочие. В прокатных цехах это были пробежки босиком по только что вышедшим из стана листам горячего проката, имевшим температуру в сотни градусов. В литейных цехах это было доставание голой рукой серебряных полтинников, которые зрители в качестве гонорара бросали в ведро с расплавленным металлом. На выставках больше всего публики собиралось обычно вокруг действующих моделей про мышленных установок и производственных линий, грузовых портовых комплексов и железнодорожных узлов. Бывать на таких демонстрациях и держаться в курсе индустриальных новостей и научнотехнических открытий считалось почти столь же необходимым, как и бывать в театре и знать всех прим сезона.

На полях гравированных городских планов того времени по

старой традиции помещались клейма с видами самых значитель ных сооружений данного города, предметов его гордости и зна ков его престижа. До 1840х годов это были дворцы, монастыри, ратуши, университеты, губернаторские резиденции. С 1850х клейма заняты видами заводов, железнодорожных вокзалов, пло

242

тин – они теперь определяют лицо города и выделяют его в ряду других городов, с ними теперь, гордясь, идентифицируется горо жанин. Эти вокзалы, цеха, дебаркадеры, а не только соборы, площади и улицы, все большее число горожан следующих поко лений будет окружать живым сердечным чувством, будет считать «своими», а значит, будет непроизвольно и незаметно оестест влять их, как некогда их предки оестествляли родную деревню или старинный городской квартал.

Процесс оестествления городским воображением всего того, что по своему происхождению заведомо искусственно и даже воз никло прямо на глазах горожанина, составляет сердцевину обсуждаемой проблемы – идентификации со средой и наделения ее качествами живого существа. Изменения в городской ткани, созданные техническим прогрессом, перерабатывались в образы живого тела, хотя на посторонний (не включенный в данную среду и не видящий ее изнутри) взгляд эти изменения не дают никаких поводов к телесным ассоциациям. Особенно интенсив но этот процесс шел в начале ХХ века. Вот один из многочислен ных примеров:

Там рынки жирные и грязных улиц сеть,

Там лес фабричных труб, дымящих, черных, статных,

Глотающих дрова, железо, уголь, медь...

У города есть рот. У города есть ноги.

Как войско с копьями, видны суда в порту,

От города бегут железные дороги,

Полоски белые уходят в широту.

И всюду, всюду труд...

В этом отрывке нет заметных поэтических достоинств – тем он и ценен. Любительское упражнение может больше сказать о массовом городском воображении, чем шедевр, говорящий прежде всего о личности мастера, и, может быть, только о ней. В посредственном сочинении Алексея ЛозиныЛозинско го 1916 года, написанном под впечатлением осмотра СанктПе тербурга с купола Исаакиевского собора, хорошо виден сам процесс постепенного превращения зрелища промышленно развитого города в образ человеческого тела. Стоит обратить внимание на детали этого процесса.

Скажем, «черные, статные» фигуры труб у читателей того вре мени могли связываться с видом группы столичных господ на

ЛозинаЛозинский А. СанктПетербург: Поэма // Петербург в русской

поэзии / Сост., вступит. ст. и комм. М.В. Отрадина. Л., 1988. С. 304.

<<< < Предыдущая 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 2324 / 3724 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]