Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Корабли идут на бастионы
.pdf
Впрочем, от турок мы избавились на прошлой неделе.
Турецкая эскадра отпущена мною из Палермо восвояси,
о чем не сожалею нисколько, ибо турецкие начальники
одним оком смотрели назад, на Босфор, а другим на
английского адмирала Нельсона. В Палермо было учинено побоище между турками и жителями, кончившееся
бунтом на турецкой эскадре. Фетих-бей еще в Мессине о
том старался, подбивая командиров и матросов требовать возвращения в Константинополь. Что ни день, то
новый происк, и я среди них, будто конь среди слепней.
От укусов, отбиваюсь, но твердо к цели своей двигаюсь,
хотя из Петербурга никакого соответствия не имею.
...Счастлив я, что бедствия и горести не погасили
нимало твоего духа и ты помышляешь о новых трудах.
Может быть, и следовало, вспоминая о них, сказать тебе:
«Остановись, предайся на время спокойствию!» Но имеет ли спокойствие столь великую цену?..»
Утром Метакса не узнал адмирала.
Ушаков будто помолодел. Страстная радость прозвучала в его словах, когда он, обняв Метаксу, чего до сих
пор никогда не делал, сказал:
— Повелением государя императора Петр Андреич
освобожден из крепости!
Метаксе очень не хотелось омрачать радость адмирала, но скрыть от него неприятную новость он не мог.
Почти одновременно с утренней почтой прибыл курьер
от генерала Буркгарда. В кратком донесении Буркгард
сообщал о капитуляции Гарнье, пытался объяснить ее и
очень недвусмысленно намекал, что принята она преждевременно. К донесению была приложена копия условий капитуляции.
Улыбка мгновенно исчезла с лица Ушакова, как только
Метакса прочел вслух донесение Буркгарда.
— Хороши условия! — воскликнул адмирал.— Экая старая баба сей Буркгард! Экий трус Фрелих! Два туфлея!
Но тут не они, а Трубридж. Сия игра затеяна против нас.
Англичане не хотят видеть Рим в наших руках. Они отпускают Гарнье и весь его гарнизон. Они сами доставят
его — и куда же? В Геную! В Геную, где французы собира-
481
ют войска против Суворова, против нашей армии! Пишите, Метакса, королю, кардиналу Руффо, Трубриджу,
всем! Пишите, что я отзываю свои войска, сажаю их на
корабли, покидаю Неаполь, иду к Генуе!..
Через час письмо адмирала было доставлено кардиналу. А еще через час кардинал явился в приемную русского посольства.
Он вошел быстро, несмотря на тучность, похожий
на кондотьера в рясе. На высоких охотничьих сапогах
звенели шпоры, за поясом торчал пистолет. Как заметил когда-то Балашов, от кардинала сильно пахло селедкой.
— Ваше высокопревосходительство, вы меня повергли
в глубочайшую горесть и смятение! — воскликнул Руффо,
с видом простодушного человека, не понимающего, в
чем дело.— Как только курьер подал мне письмо ваше, я
сказал отцу Ансельму: «Предчувствую, что благородный
русский адмирал недоволен нами. Что дурного сделали
мы?..»
Кардинал проговорил это быстро, задыхаясь и сопя.
Большой его нос с горбинкой, несомненно, доказывал,
что род Руффо вел свое начало от гордых древних римлян. Кардинал отличался от них только тем, что совсем
не ценил гордости. Он широко открыл свои большие карие глаза, так что они совсем округлились, придав всему
лицу кардинала выражение младенческой наивности.
Кардинал всю жизнь играл роль простеца и так к этому
привык, что сам считал себя самым простодушным человеком во всей Италии.
— Что сделали мы дурного? — повторил он.
— Я послал вам, ваше преосвященство, донесение генерала Буркгарда.
— Буркгард?! — вскричал кардинал.— Это одна из покорных овец моего стада! Чего же хотите вы от овцы
святого престола? Все случившееся — дело рук коммодора Трубриджа! Никто не давал Буркгарду полномочий
так действовать. Наша беда в том, что народ неаполитанский совсем не рождает хороших генералов. Мы
всегда выписывали их из Австрии, но и там они стали
попадаться очень редко.
482
Он замолчал, увидев, что адмирал не улыбнулся его
остроте.
Наступила пауза. Ушаков молчал, прислушиваясь к
шумным вздохам кардинала. Он с трудом сдерживал гнев
и возмущение.
Должно быть, Руффо понял это.
— Приходится смеяться, чтобы не плакать,— вдруг с
искренностью тихо произнес он.— Наши бедствия столь
велики, что их вряд ли можно измерить. И мы бессильны, дорогой адмирал. Мы не можем спасти себя сами.
Зачем скрывать правду? Вы все это знаете лучше меня.
Только вам и вашим доблестным войскам обязаны мы
освобождением нашего отечества. Ваши благородные
и храбрые солдаты установили порядок и спокойствие.
Но что превыше всего, вы показали нам пример человеколюбия. Поверьте человеку, который много вам обязан!
Кардинал намекал на то, что несколько его родственников, оговоренных в сочувствии якобинцам, были спасены от расправы Юнты благодаря прибытию Ушакова
в Неаполь.
— Это относится к прошлому, ваше преосвященство,—
нетерпеливо сказал Ушаков.
— Я и напоминаю о прошлом, чтобы пояснить вам
наши надежды! — повысил голос кардинал.— Ежели Гарнье сдал Рим и крепость Святого ангела, то, конечно,
решился на это не по единому появлению Буркгарда.
Кого мог испугать Буркгард? Гарнье разбил его наголову. Нет, нет, ваше высокопревосходительство! Гарнье
узнал о приближении ваших войск, а потому поспешил
с капитуляцией.
— Это не может быть названо капитуляцией, поскольку
французским якобинцам сохранено их оружие! — гневно
возразил Ушаков.
Сложив ладони, кардинал взмолился:
— Дорогой адмирал, я понимаю ваш гнев. Но ежели
русские войска не будут продолжать свой марш к Риму,
то все пропало. Буркгард не только не сможет удержать
Рим, но он вряд ли даже вступит в него безопасно. Там
около трех тысяч французов! Число их умножается рим-
483
скими якобинцами. Даже если французы уйдут, члены
республиканской партии намерены занять город, крепость и там защищаться. Я прошу, я умоляю, ваше высокопревосходительство, чтобы войска с вашей эскадры
продолжали свой марш к Риму. Без них невозможно
спасти Рим от грабежа и установить порядок. Без войск
российских королевские войска будут подвержены опасности. Они отступят назад, они оставят Рим гораздо
в худшем состоянии, нежели был он до капитуляции.
Именем Бога, ваше высокопревосходительство, именем несчастного моего монарха умоляю вас отменить
ваше решение! Великодушным поступком вашим вы
спасете великое множество людей, коих гибель иначе
несо мненна!
Широким рукавом рясы кардинал смахнул на пол
хрупкую вазу. Кто мог сказать — нечаянно он задел ее или
это входило в его игру перед Ушаковым?.. Ведь взывал он
сейчас о милосердии, великодушии и человеколюбии,
хотя совсем недавно войска, подчиненные кардиналу
Руффо, сжигали якобинцев на кострах, как во времена
инквизиции!..
То, что кардинал взывал к человеколюбию, было, несомненно, маневром, но то, что Буркгард не удержит
Рим и даже не сумеет благополучно войти в него, также
не вызывало сомнений.
Встав и тем дав понять Руффо, что разговор закончен,
адмирал сухо проговорил:
— Хорошо, мои войска будут продолжать свой марш
к Риму. Но я полагаю, что вы берете на себя обязательство впредь принимать условия капитуляции только по
согласию со мною.
Первого октября, через четырнадцать дней после разговора Ушакова с кардиналом Руффо, Балашов, командовавший русским отрядом, прислал к адмиралу курьера
с кратким донесением:
«Вчерашнего числа с малым нашим корпусом вошли
мы в город Рим. Восторг, с каким нас встретили жители,
делает величайшую честь и славу Россиянам. От самых
ворот Святого Иоанна до солдатских квартир обе сторо-
484
ны улиц были усеяны обывателями обоего пола. «Виват
Павло Прямо! Виват Московито!» — было провозглашаемо повсюду с рукоплесканиями. «Вот,— говорили
жители,— вот те, кто бьет французов и кого французы
боятся. Вот наши избавители!..»
22
«Святой Павел» снова покачивался на рейде у крепости Корфу, снова стоял у раскрытой двери своей каюты
адмирал Ушаков, глядя на памятные места.
Буйная поросль скрыла следы разрушений на острове
Видо. Только на отмели из песка торчал конец стеньги с
запутавшейся вокруг него цепью: остаток французского
бона.
— Сколь велика сила жизни,— сказал Ушаков.— Она
преодолевает все.
— Она же дает бессмертие тому, что достойно славы! — воскликнул Метакса. И не без умысла прибавил: — Скоро прибудут за вами члены Сената.
Много дней миновало с тех пор, когда были освобождены Ионические острова, много новых событий, славных побед, одержанных, несмотря на предательство
союзников. Всякий раз на пути к победе Ушакова предавали англичане и турки, Суворова — австрийцы.
Самый неожиданный удар был нанесен Ушакову, когда
он вернулся на Корфу. Из конституции республики Семи
Островов, на создание которой адмирал положил так
много труда, исчезла именно та статья, которую внес
он: равное представительство, первого и второго класса в островных советах. Пока русская эскадра спасала
короля Фердинанда, депутация, посланная дворянами
к султану в Константинополь, добилась полного уничтожения прав второго класса.
— Мы освободили этот народ, Метакса,— сказал Ушаков,— но ему еще придется потрудиться, чтобы устроить
свою судьбу.
...Под колокольный звон, сквозь толпы народа, прошел Ушаков по кривым, извилистым улицам Корфу к
485
зданию Сената. Духовенство, сенаторы в алых плащах и
командиры кораблей провожали его от самой пристани.
Снова под ноги ему летели цветы, опять развевались на
фасадах под окнами разноцветные ткани.
Председатель Сената контр-адмирал Анджело Орио
встретил Ушакова на ступенях парадной лестницы,
устланной пестрым ковром. С лица Орио не сходила
улыбка.
— Я счастлив видеть и принимать вас — благодетеля
нашего народа,— произнес Орио, крепко сжимая руку
адмирала. Придерживая ее одновременно и за кисть
и за локоть, как делают обычно, когда вводят в алтарь
епископов, он повел Ушакова вверх по лестнице.
Лестница была украшена гирляндами, на ступенях
стояли вазы с цветами. Гирлянды, по словам Орио, были
сплетены девушками из лучших семейств специально
для Ушакова.
У входа и на каждой площадке лестницы стояли солдаты греческого батальона. Они были одеты в синие бархатные куртки, вышитые по бортам серебром. Длинные
их ружья блистали золотыми насечками.
— Роскошь не нужна воину,— не мог удержаться от
замечания адмирал.
— Такова парадная форма,— сказал Орио.
В зале Сената прямо против дверей возвышался помост, обитый синим бархатом с бахромой и серебряными кистями. На помосте стояло два кресла. Над ними
на стене в венке из искусно вытканных лавров сверкал
рубиновый вензель императора Павла I. К вензелю склонялся флаг Российской империи.
С чувством неприятного стеснения, какое возникало
всегда при официальных церемониях, Ушаков взошел
по бархатным ступеням на помост. Он не любил дорогих вещей, не стремился приобретать их. Великолепие,
окружавшее его, казалось ему досадно излишним, фальшивым и театральным, особенно кресло, напоминавшее
королевский трон.
Усадив почетного гостя, Орио сел рядом с ним.
Адмирал искоса глянул на председателя Сената, увидел его самодовольное лицо и поспешно отвернулся.
486
Корфиоты — сенаторы и гости — усаживались против
помоста, ниже его, как зрители в партере. Все были в
пышных одеждах. Только граф Булгари выделялся своим
подчеркнуто скромным черным одеянием. Он был гостем, приглашенным сюда ради Ушакова. Популярность
среди крестьян и мелких ремесленников не проложила
ему пути ни в Сенат, ни в Совет острова. Всевластные
здесь фамилии, Кокини и Пиери всюду провели своих
сторонников. А дворяне не выбрали его именно за популярность среди черни. Булгари скрывал обиду под
маской обычной грусти. Русский орден красовался на
его груди.
Хор мальчиков пел что-то незнакомое адмиралу, похожее на псалмы.
Орио встал, подняв трость перед собой, как жезл.
Сенаторы и гости закашлялись. Хор умолк.
— Ваше превосходительство! — торжественно сказал
Орио, обращаясь к Ушакову.— Первым, по желанию
всех, принесет вам выражение своей горячей любви и
признательности Совет острова Итаки. Итака — родина
царя Одиссея, колыбель воспоминаний о прошлой славе
нашей родины. Слава эта возрождена вами, и остров
Итака просит вас принять его скромный дар.
Высокий сенатор, тяжело ступая, приблизился к помосту.
Два мальчика в белых безрукавках, шитых золотом,
несли перед сенатором красную бархатную подушку.
Легко и непринужденно они поднялись на возвышение и положили подушку на стол перед адмиралом. На
подушке блестела золотая медаль с надписью: «Федору
Федоровичу Ушакову, российских морских сил Главному
начальнику, мужественному освободителю Итаки».
Пока сенатор говорил речь, Орио, улыбаясь, наклонился над столом и перевернул медаль. На другой стороне медали был изображен Одиссей.
— Прекрасная работа, ваше превосходительство,—
шепнул Орио с видом человека, сделавшего хорошее и
удачное дело.— Это — работа лучшего мастера Итаки.
Закончив чтение письма от граждан острова Итаки,
сенатор подал письмо Ушакову.
487
Вторую медаль с надписью: «В знак спасения Ионического острова Цефалонии»» поднес адмиралу сенатор,
похожий на евнуха.
Орио опять поднял, будто магический жезл, свою
трость. Под пение хора мальчиков, медленно и важно,
как жрецы в храме, приблизились два сенатора от острова Занте: Анастасий Карер и Джиованни Власто.
Споткнувшись о бархатные ступени, хилый и немощный Карер встал перед Ушаковым и заговорил слабым,
едва слышным голосом, чуть приоткрывая бледные
губы.
Всякий, кому не был известен Анастасий Карер, удивлялся, узнав, что этот полуживой старец представлял в
Сенате интересы самого большого и богатого города
на островах. Однако слабые синеватые руки сенатора
Карера крепко держали всю торговлю коринкой, а его
тихий голос доставлял немало неприятностей английской торговой конторе, боровшейся со старой системой
сбора. Коринка по-прежнему поступала сначала в сераль.
Цены на нее устанавливал Совет острова, устраняя таким образом всякие непосредственные сношения между
местными поставщиками и английской конторой.
Ушакову пришлось податься вперед и слегка наклониться, чтобы услышать Анастасия Карера. Едва кто-нибудь из
гостей или сенаторов пытался шевельнуться, кашлянуть
или прошептать слово соседу, Орио поднимал свою трость.
И все же, несмотря на тишину, адмирал не расслышал и
половины того, что говорил престарелый сенатор. Впрочем, письмо, которое читал тот, преподносилось вместе
с дарами и Ушаков мог прочитать его после.
— Благоволите принять,— с усилием повысил голос Карер.— Благоволите принять по врожденному вашему великодушию сей малый памятник, драгоценнейший залог,
приносимый вам от сердец наших. Обращая на себя взоры
ваши и внимание, залог этот всегда побуждать вас будет
к нежному человеколюбию, и сердце ваше, переходя к
потомкам вашим, утвердит их в любви к народам, победоносной десницей вашей от тиранства освобожденным...
Автором письма зантиотов был Джиованни Власто,
Поэтому он слушал Карера, смакуя каждую фразу. Что ни
488
говорить, но слова могли быть столь же вкусными, как
лучшее оливковое масло с острова Кефалония. Власто
издавна и неустанно следил за всеми действиями Ушакова, прислушивался к слухам и разговорам о нем. Поведение русского адмирала несказанно удивляло венецианца, а полное пренебрежение Ушакова приятной
возможностью приобретать, когда приобрести можно
было так много, казалось непостижимым. Сам Власто
никогда не упускал таких возможностей, считая пороком всякое проявление нерасчетливости; тем не менее
ему нравились люди щедрые и бескорыстные. Вот почему, составляя письмо, он особенно подчеркнул свое
уважение к человеколюбию и великодушию адмирала.
Когда Карер закончил чтение, настала очередь Джиованни Власто. Он протянул Ушакову большой золотой
щит. На щите были изображены все воинские дела и
трофеи русского флотоводца.
— Обратите внимание, ваше превосходительство,
сколь искусна отделка,— зашептал Орио.— Художник
занимался ею несколько месяцев с неутомимым прилежанием и рачением. Способность его привела в совершенство этот памятник ваших славных побед.
На блестящей поверхности металла Ушаков увидел
свои корабли при атаке острова Видо. Художник постарался запечатлеть все подробности: дымное небо, бурливые волны, паутину снастей...
Мальчики в белых куртках преподнесли адмиралу золотой меч, украшенный эмблемами Марса.
— Да удостоится наш город счастием, чтобы этот меч
был принят непобедимым героем с великодушным снисхождением,— просительно и более отчетливо, чем до
этого, сказал Карер.
Власто добавил:
— Да будет этот меч всегда обнажен на вспоможение
удрученного человечества и да прославится он в деснице
правой и сильной, на защиту разума и справедливости
подъемлемой.
Представителей Занте сменили сенаторы города Корфу. Они вручили адмиралу второй золотой меч.
Снова встал Орио, высоко подняв трость.
489
— Просим покорнейше, ваше превосходительство,—
твердо произнес он,— за благоволение и покровительство
ваше, коими по сие время вы нас благотворили, позвольте
народу нашему единогласно почитать вас отцом своим!
Все поднялись. Шум приветствий слился с громом оркестра и пением хора, с приглушенным, словно далекий
прибой, гулом голосов, долетавшим в зал снаружи — с
площади и близлежащих улиц.
Опираясь рукой на спинку кресла, адмирал несколько
раз поклонился.
Золотой щит сиял перед ним, прославляя его победы. Скрещенные золотые мечи сверкали обнаженными
клинками. Люди, называвшие его отцом своим, смотрели в глаза ему и громко прославляли его имя.
В дни своей молодости он мечтал о чем-то подобном.
Случись все это тогда, он, вероятно, опьянел бы от похвал и восторга, от блеска, музыки и пения, что окружали его в эту минуту.
А сейчас глаза его стали влажны не то от радости, не то
от грусти. О чем была эта грусть и откуда пришла, он не
знал. Он подумал о людях, деливших с ним его тревоги, его
надежды, его победы. Большая доля восторгов и благодарности, адресованных ему, принадлежала им, оставшимся
на кораблях у своих дел и орудий. И его радовали не торжество и восторженные крики, существование которых
было кратко и преходяще, а сознание завершенности дела,
для которого русская эскадра пришла к островам.
Призывая к спокойствию, он поднял руку и сказал
притихшим сенаторам и гостям:
— Прошу передать народам Семи соединенных Островов мою благодарность за столь любезные к нам чувства.
Русский народ приемлет их с признательностью, ибо
его чувства к единоверному греческому народу столь
же велики и неизменны.
23
Вечер после торжественного заседания в Сенате Ушаков провел в доме Булгари. Ущерб, нанесенный французами имуществу хозяина, оказался настолько большим,
490
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]