Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Корабли идут на бастионы
.pdf
И хотя слова эти только и ждали мгновенья, чтоб слететь с потрескавшихся Ивашкиных губ, канонир знал,
что они так и останутся непроизнесенными. Он только
тяжело дышал и шевелил пальцами.
Адмирал ушел, а Ивашка все повторял про себя свой
вопрос, и от безысходного отчаяния глаза его становились слепыми и влажными.
На другой день его навестил парусник.
— Трофим Ильич,— тотчас заговорил Ивашка,— как
перед Богом, скажите: возьмут нас с собой или здесь
оставят?
Парусник не торопясь положил перед ним гостинец—
большую, пойманную им самим, рыбину.
Потом он подумал и, пошевелив мохнатыми бровями,
ответил:
— Которые на поправку идут, тех с собой возьмут, а
других оставят на время. Наш гарнизон тут остается, все
коренные российские люди и с ними, говорят, капитан
Балашов. А как из Сицилийского царства назад в Россию
пойдем, то всех заберем с собою.
— Вы вправду, Трофим Ильич?
Парусник так же спокойно перекрестился.
— Адмирал сам сказал. А ты знаешь, как его слово твердо. Ни одного человека обидеть не даст.
Как ни успокоительно звучали слова парусника, но
канонир Ивашка решил приложить все усилия, чтоб
скорее пойти на поправку.
Половину рыбы он отдал боцманмату, а другую медленно ел, уверенный, что она вернет хоть немного ушедшую неведомо куда силу. «Только бы на ноги встать да до
своей стороны добраться,— думал Ивашка,— а на своей
стороне и жить и умереть легче, чем на этих самых островах».
Ивашка стал серьезнее относиться и к лазаретному
обеду, и хоть не хотелось ему порой жевать ослабевшими зубами солонину, но он долго и медленно работал
усталыми челюстями и собирал с одеяла хлебные крошки. Опухшие пальцы его неустанно шевелились и все
шарили кругом, хотя мысли уходили далеко, пролетая
в голове, точно рваная паутина. В ушах появился какой-
431
то постоянный шум, похожий на тихое падение воды у
запруды. Шумит и шумит, потом ослабнет, потом опять
прихлынет.
Раз решив стать на ноги, Ивашка ничего не говорил
лекарю о запруде и старался бойчее отвечать на вопросы
о здоровье:
— Слава богу, лучше, ваше благородие.
Лекарь не возражал и, покусав по привычке губу, уходил прочь.
А Ивашке казалось, что по окаменевшим жилам кровь
бежит все быстрее и быстрее и ногам и спине становится так горячо, словно к подошвам положили жаровню.
Ивашка считал дни, когда, по его расчетам, он должен
был встать и вернуться на корабль. Сначала он отсчитывал от того дня, когда его положили в лазарет, но сбился. Теперь он снова считал с того дня, когда парусник
принес ему рыбу.
Каждый раз, просыпаясь утром, он спрашивал боцманмата:
— Какой сегодня день?
— Четверток,— отвечал боцманмат.
— Не среда?
— Нет, четверток.
И Ивашке представлялось, что четверг чем-то лучше
и надежнее среды.
В палату залетал ветер. На голове боцманмата Гордиенко то и дело поднимались жидкие пряди волос, похожие на перья.
Ивашка чувствовал легкость в груди, в плечах, в спине. Только ноги были тяжелые и тугие, словно он отсидел их.
«Ничего. Спине уже легче, а потом и ногам полегчает»,— думал он.
И канонир ясно видел, как он, снова здоровый и сильный, взбежит по трапу. Над морем ветер, гуляют беляки.
Свежо, солоно в воздухе. А он снова у своей коронады.
Ее, наверно, без него запустили, не чистят. Но он сделает ее гладкой, блестящей, и она мягко зарокочет при
откате. И все будет, как прежде: сила, здоровье, привычная жизнь и вечный плеск зеленой воды у борта.
432
— Выпустят скоро меня,— сказал Ивашка Гордиенко.
Гордиенко возился с мешочком, в котором держал
деньги. Он, как видно, был занят и не слыхал.
— На поправку иду, дядя,— повторил Ивашка.
Гордиенко зубами развязывал узел.
— Идешь! — пробормотал он, не выпуская изо рта кон-
ца парусины.
Ивашке хотелось живого сочувствия, такая невидан-
ная легкость переполняла его сердце.
За окном ныряли в воздухе птицы, и Ивашке, глядя на
них, казалось, что и он мог бы так же летать и нырять
вместе с ними.
Вошел служитель с двумя мисками каши. Одну он подал Гордиенко, другую — Ивашке.
Ивашка одной рукой обнял чашку, в другую взял ложку.
Но легкость в теле его была так велика, что деревянная ложка только скользнула по краю миски. Канонир
попробовал направить ее в нужное место, туда, где на
каше ясно отпечатывался гладкий полукруг половника,
которым ее доставали из бака. Но деревянная ложка
вырвалась и, как воробей, перепрыгнула на одеяло. Она
как будто переняла Ивашкину легкость и начала с ним
озорную игру. Сначала игра эта даже показалась Ивашке
смешной. Он царапал ложкой разваренные крупинки,
приминал их и никак не мог поддеть кашу. А ложка вертелась и как будто нарочно стучала о край миски: токток-ток, ток-ток-ток, а в заключение все-таки вырвалась
и упала на пол.
Гордиенко наклонился, чтоб поднять ее. А когда он
вытер ее рукавом и протянул Ивашке, лицо канонира
было строго и серьезно.
Он мотнул головой и сказал:
— Возьми, ешь.
Его голубовато-серые глаза глядели с такой суровостью, что Гордиенко ничего не спросил и молча принял
миску с колен канонира.
А Ивашка повернулся лицом к окну и совсем перестал
говорить.
К нему не раз подходил другой сосед по койке, молодой матрос. Опираясь на костыль, притащился Павел.
433
Но Ивашка не отвечал им и все глядел в окно.
Только когда приблизился к нему лекарь и хотел осмот-
реть его, Ивашка сказал спокойно и решительно:
— Не тронь меня, ваше благородие. Больше не надо.
Ни к чему.
Мимо окна проплывали воздушные горные цепи. И их
неслышный медленный полет как будто замедлял удары
Ивашкиного сердца. Вот стукнет оно последний раз, как
перед утром колотушка ночного сторожа, и замолчит навсегда. А облака полетят дальше, может быть, в Севастополь. И есть какая-то неправда в том, что они будут носиться в широких просторах неба, а канонир Иван Антонов
пропадет, как то кольцо дыма, что оторвалось от трубки
боцманмата Гордиенко, курившего в палате тайком от лекаря.
Говорят, что и душа как дым. Но Ивашка не мог себе
представить, как он, такой большой и тяжелый, превратится в едва заметное серое колечко, которое может
вылететь в окно и растаять в воздухе.
И Ивашка думал с таким упорным напряжением, какого никогда еще не испытывал в жизни. Именно сейчас, когда он понял, что умрет, в голове его зародилось
множество, как ему казалось, лишних мыслей. Ну, вот
и умирает наш Антонов не в бою, не у своего орудия,
а так, неизвестно почему, от непонятной болезни, которая подобралась к нему, как вор к спящему человеку.
Перед его глазами, как во сне, мелькнули темный кубрик, батарейная палуба, койка, на которой он спал,
и сундучок с вещами. В сундучке у него среди многих
вещей лежал расшитый бисером кисет для табаку. От
времени и табачной пыли кисет закоптился, бисер коегде осыпался. Ивашка никогда и раньше не придавал
ему особой цены, а потому и не понял, отчего острая
нестерпимая жалость пронизала его, как стрела, как
только он вспомнил эту пустую и никому не нужную
вещь.
Ивашка завозился на койке, пытаясь переменить положение своего неподвижного тела, чтоб не лезли в
голову нелепые образы и не томила эта странная жгучая
жалость.
434
Но она была где-то под ложечкой и не хотела отсту-
пить.
«Кого-то поставят теперь у коронады? Федора Панкина? Человек хороший, но слабосилен. Микешу Логина? Тоже хороший человек, да глаза верного не имеет.
Василия Косых? Ну, этот, пожалуй, в самый раз. И глаз
легкий, и сноровка. Кого-то должны назначить. Ежели
один человек ушел, другой становится на его место. Тут
и часу ждать нельзя. Дело боевое, важное. Во многих
делах можно повременить, а тут нельзя...»
И тут, среди прочих мыслей, канонир подумал, что
место, которое он занимал на корабле и вообще в жизни, не такое уж ничтожное и малоценное, как он считал
прежде. Ведь тоже, чай, и без орудийного служителя
пушки сами не стреляют.
Ивашка шумно вдохнул свежий воздух и покосился
на Гордиенко. Канониру хотелось, чтобы кто-нибудь
подтвердил его мысли.
После целого дня молчания он удивил боцманмата
Гордиенко неожиданно строгим тоном и непонятно
звучавшими словами:
— А зачем человек на свете живет? Как ты думаешь,
Сильвестр Григорьевич? — спросил канонир.
Однако боцманмат, несмотря на крайнюю необходимость поддержать начальственное достоинство, только
растерянно замигал отекшими веками.
Не получив ответа, Ивашка сказал:
— Там, в кубрике, всю худобу
1
мою пусть Трофим Иль-
ич себе возьмет. И кисет бисерный тоже.
И затем снова погрузился в прежнее молчание.
Он не слышал обычного лазаретного шума; шарканья
сапог лазаретных служителей, звона посуды и склянок.
Он не заметил, как потемнело в палате, как долго скрипел топчаном Гордиенко, укладываясь спать.
Прошел дежуривший в этот день по госпиталю капитан Сенявин, и лазарет стих.
В палате заколыхалась темнота, то и дело отбегая от
двери в коридор, где на лавке горела свеча.
1
Имущество.
435
Вздыхал и что-то сердито бормотал во сне Гордиенко.
Тонко, наивным мальчишеским свистом похрапывал
матрос.
Ивашка зажмурил глаза и на некоторое время забылся в тяжелом и чутком полусне. Когда он снова открыл
глаза, то увидел в дверях небольшую человеческую тень,
заслонявшую свет свечи.
Это был адмирал Ушаков, очень часто заглядывавший
в госпиталь в неурочное время. Очевидно, он заметил,
что Ивашка не спит и, стараясь не шуметь, осторожно
вошел в палату.
— Ну как, Иван? — тихо спросил он тотчас же узнавшего его канонира.— Не спишь, я вижу? — Седая голова склонилась над койкой Ивашки с тревожной
озабоченностью.— Худо? — понижая голос, спросил
адмирал.
— Худо,— подтвердил канонир,— смерть пришла.
Адмирал ничего на это не сказал. По тому, как бессильно сникло когда-то могучее тело канонира, пытавшегося было привстать, он и сам видел, что это пришла
смерть.
И Ивашка был доволен, что адмирал его понял и не
пытался утешить.
— Дома бы помереть,— прошептал канонир,— а тут
чужая сторона.
Он не удивился, что адмирал запросто присел на край
его койки, как это часто делал Павел Очкин или Гордиенко. Теплая рука в манжете дружески легла на отяжелевшую, потную и холодную руку канонира.
— Ничего, Иван. Земля чужая, да люди свои. Человек
не праздный всегда в походе умирает. Я тоже не знаю,
где я умру.
И Ивашка опять не удивился, что адмирал говорил
с ним, как с равным. Он и сам сейчас чувствовал себя
равным всем людям, в том числе и этому седому человеку, золотые погоны которого слабо поблескивали в
полутьме.
— В больнице помирать плохо,— сказал канонир.— На
ветерок бы...
436
— Солдат нигде зря не умирает, Иван, в бою или в
гошпитале. Не будь тебя, и флаг российский над этим
морем не развевался бы...
Мертвая ладонь канонира шевельнулась.
— Это верно,— сказал Ивашка.— Я тоже так смекаю,
что человек не зря на свете живет.
В окно пахнуло влажным морским воздухом. В палате
поднялся с пола какой-то белый летучий рой.
— Снег,— произнес Ивашка,— в Севастополе снег.
— Это цветут деревья,— отвечал адмирал.
Он помолчал немного и встал.
— А кто теперь у моей коронады? — спросил Ивашка.
— Василий Косых.
— Это хорошо. Он понимает,— сказал Ивашка. И то,
что у его коронады был Василий Косых, как будто сняло
с его души последнюю тяжесть.
Когда адмирал, осторожно ступая на носки, уходил из
палаты, Ивашка провожал его спокойным взглядом. Он
долго слушал, как стихали на лестнице шаги.
За окном начинало светлеть небо, закачались незнакомые белые, словно осыпанные цыплячьим пухом,
кусты. Повеяло свежим ветром, и залетевшая ночью
летучая мышь завозилась в углу, шурша по стене. Тонкая полоса тумана над морем потянулась, оторвалась
от воды и поплыла куда-то, задевая ночные огни кораблей.
А Ивашка лежал и думал о своей стороне, которой
он служил всю жизнь. Она была где-то там, вдали, за
огнями кораблей. Там уже разгорались первые розовые отблески зари. И Ивашке показалось,, что в ушах
его зашумел дубняк, что так тесно растет над Севастопольской бухтой. Он шумел и шумел, как бы вырастая
и приближаясь, и канонир, закрыв глаза, слушал этот
легкий ласковый шелест.
Лазарет еще спал. В коридоре тонко потрескивала
свеча. Чуть слышная гарь от гаснувшего фитиля тянулась к окошку.
Что-то толкнулось и оторвалось в груди у Ивашки. Канонир почувствовал, что койка и стены палаты поплыли
437
в разные стороны. Он понял, что умирает, и хотел было
позвать боцманмата Гордиенко.
Но в ту же минуту он подумал, что люди спят и что
их не стоит тревожить. И госпитальные служители так
и не могли сказать утром лекарю, когда умер канонир
Иван Антонов.
15
Возвращаясь в Корфу из Гуино, где продолжался ремонт кораблей и шла подготовка их к новому походу,
адмирал ехал верхом по узкой тропинке среди болот.
Из-под копыт лошади летели черные мокрые комья
земли. Пахло прелью и чем-то горьким, напоминавшим
миндаль. Запах этот шел от высоких зарослей, где белели пушистые шапки болотных цветов. Почти из-под
самых копыт лошади с криком поднялась утка. Она летела низко, почти прижимаясь к земле, вытянув шею,
похожая на бутылку.
Ушаков опустил поводья и следил за птицей, пока она
не исчезла среди высокой травы. Кругом стояла глубокая тишина. Ветер не шевелил ни стеблей камыша, ни
листьев кустарника. Только изредка, где-то в болоте,
лениво и сонно квакали лягушки.
Ничто не мешало думать, и Ушаков погрузился в размышления о том, что занимало его в последнее время,
где-бы он ни был.
...После падения крепости Корфу перед ним встала
новая задача: организация самоуправления на островах.
Адмирал предложил жителям прислать от каждого острова депутатов для составления плана конституции.
После горячих распрей и ссор между различными
партиями депутаты прибыли в Корфу и приступили к
работе над планом.
Предложение Ушакова объявить острова республикой, как это было прежде, не вызвало возражений, хотя
граф Макри и заметил, что было бы лучше, если б они
вошли в состав Российской империи.
Без особых прений депутаты сошлись на том, чтобы высшим органом республики был Сенат или Боль-
438
шой совет. Местопребыванием его они избрали остров
Корфу. Сенат имел право решать все политические,
экономические и военные дела. На каждом острове
учреждались свои советы, магистрат, судебные места
и казначейства. Окончательное утверждение законов,
принятых Сенатом, зависело от большинства голосов
в островных советах. Борьба началась, когда депутаты
дошли до порядка избрания в советы. Каждый параграф
стал камнем преткновения.
Депутаты Занте требовали, чтобы право выбирать в
советы и другие органы управления было предоставлено, помимо дворян, купечеству и разночинцам, имевшим определенный годовой доход. Но от Занте прибыли, кроме официальных депутатов, несколько граждан,
представивших адмиралу нечто вроде петиции. В этой
петиции несколько сот подписавшихся на ней зантиотов требовали предоставления избирательных прав
всем классам населения.
Желая быть беспристрастным, адмирал приказал
огла сить петицию на собрании. Обсуждение ее тотчас
вызвало жаркие споры.
Депутат от острова Кефалония Глези встал со своего
места в большом волнении.
— На нашем острове десять тысяч дворян, а второго
класса — всяких там лекарей, адвокатов и промышленников — не наберется и сотни. На нашем острове только
дворяне и мужики! Дворяне и мужики! Не дадите же вы
права выбирать мужикам? Вы этого хотите? Говорите,
вы этого хотите? — настойчиво обращался он к защитникам петиции.
— Все имеющие доход в шестьдесят червонцев должны иметь это право,— возражал ему Макри.
Зантиот, читавший петицию, старался перекричать
Глези:
— Люди могут повиноваться лишь тем учреждениям,
членов которых они выбирают сами. Мы стоим за то,
чтоб дать это право всем!
— Вы все якобинцы! Карманьолы! — задыхаясь и даже
хватаясь за шейный платок, так как у него не хватало
голоса, хрипел Глези.
439
Депутаты-дворяне хором присоединились к нему.
Они осыпали друг друга оскорблениями. Глези, уже
совсем осипший, твердил одно: что зантиот, читавший
петицию, служил у французов и сейчас действует по их
наущению.
Ушаков постучал по чернильнице маленькой палочкой из кипариса. Как ни тих был этот звук, его услышали
все.
— Сударь,— сказал адмирал среди наступившей тишины.— Если вы не прекратите вашей клеветы, я принужден буду попросить вас оставить собрание. После
победы над врагом надо думать не о новых распрях, но
о согласии.
Глези со злобой посмотрел на Ушакова, сильно стиснул захрустевшие в суставах пальцы. «Надо сообщить
в Петербург, что русский адмирал попустительствует
якобинцам, а не способствует утверждению дворянства,
как должно»,— подумал он, но вслух сказал:
— Прошу простить, ваше превосходительство. Я увлекся. Но увлечение простительно, когда речь идет о столь
важном предмете.
В следующую минуту, пользуясь знанием русского языка, он зашептал на ухо Ушакову:
— Мужики бунтуют на всех островах. А второй класс
подбивает их к бунту.
У адмирала было такое ощущение, будто рядом жужжала оса. Он отстранил голову, чтоб жаркое дыхание
Глези не касалось его лица.
Закрывая заседание и оставив вопрос об избирательном праве как бы еще нерешенным, Ушаков сказал:
— Я думаю, что мы не можем устранить второй класс
от участия в правлении. Сего требует справедливость.
И по тому, как восторженно закричали «виват» многие
из депутатов, он заключил, что поступил правильно.
«...Я должен идти с эскадрами в Италию. Как же могу
я покинуть острова, не установив на них полного спокойствия? — размышлял адмирал, рассеянно перебирая поводья и не замечая дороги перед собой.— Слухи
о бунтах, как видно, преувеличены. Но, тем не менее,
надо добиться, чтобы воцарился полный мир. Когда
440
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]