Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Корабли идут на бастионы
.pdf
— Ее величество императрица пожаловала моему брату ордена и подарки, самые дорогие подарки. С тех пор
он, конечно, не посещает Хиоса, ему хорошо в другом
месте,— многозначительно сказал грек, причем длинная
сабля его стукнула Шостака по ногам.— Россия — второе
отечество для всех греков.
Затем он пригласил Шостака и Метаксу как-нибудь
посетить его, не сказав, однако, что из-за брата, участвовавшего в войне против турок, был дотла разорен
правителем Хиоса Сали-беем и теперь жил по чужим
дворам.
— Сударь,— сказал догадливый Метакса князю, критически оглядев его старый кафтан и стоптанные чувяки,— мы не можем принять гостеприимства вашего по
недосугу, но вы можете принять наше. Я вижу там некий
погребок, где мы и выпьем с вами за успех общего дела.
Вы не откажетесь?
— Я готов,— ответил с достоинством грек. Он гордо
оперся рукой на свою саблю.
В полутемном погребке князь стал много проще. Хотя
он и отказывался сначала от вина и жирной баранины,
которой радушно угощал его Шостак, но потом не выдержал и сдался. Забывшись, он ел с большой жадностью, облизывая усы и вытирая рот ладонью.
Все трое выпили за победу русского флота, и новый
знакомый назвал Метаксе нескольких граждан острова
Занте, известных своими симпатиями к русским.
— Эти люди охотно окажут любую услугу союзному
флоту,— сказал грек.
Метакса на всякий случай записал фамилии зантиотов.
11
Если адмирал и офицеры должны были во многом
«наблюдать политику», то канонир Ивашка, парусник
Трофим и матрос Половников могли жить и действовать
по свободному влечению сердца.
Получив разрешение прибывшего с ними на берег
офицера, они тотчас же присоединились к пестрой и
271
шумной толпе базара. Канонир, плававший до этого
времени в Черном море и никогда не бывавший ни в
одном чужеземном порту, с жадным любопытством наблюдал незнакомую жизнь, диковинные постройки и
непонятных людей.
— Гляди-кась, Семен,— говорил канонир,— человек-то
в юбке, а коленки голые.
Старик грек подгонял длинноухого ослика крепким
прутом с засохшими листьями. Неторопливо бежавшая
скотинка рывком переходила на галоп, и старик, поднимая пыль и прихрамывая, бежал за ним. Оглянувшись,
он увидел за собой Ивашку. Круглое, как будто открытое
навстречу всему миру лицо канонира с веселой улыбкой
неизменно располагало к себе.
— Русский,— улыбнувшись, сказал грек и хотел еще
что-то добавить, но ослик, стуча копытцами, кинулся в
сторону перед пронесшимся на коне турецким офицером, и старик побежал спасать поклажу,
— Хороший человек,— сказал Ивашка,— по всему видать, самостоятельный. Сразу нас узнал.
Над берегом стояла жаркая белая пыль. Пестрела у
взморья разноцветная галька. Полуголый человек в зеленых штанах, присев на корточки, над чем-то старательно трудился. Судя по широким шароварам и свитой
из материи шапке, похожей на два бублика, вставленные один в другой, это был турецкий матрос. Перед
ним лежали фиолетовые ракушки, одну из которых он
открывал острием кинжала. Загорелые икры матроса
были испачканы в темно-зеленой, почти черной жиже
береговых водорослей.
— Земчуг ищет,— предположил парусник.
Турок приоткрыл створки, заглянул внутрь, затем поднес ко рту раковину и вдруг быстро, со свистом, втянул
в себя содержимое ее.
— Слизняков ест, братцы,— сказал канонир и с отвращением плюнул.
В Севастополе было много устриц, но матросы никогда не употребляли их в пищу.
— На турецких кораблях людей впроголодь держат,—
сказал парусник,— вот они и жрут что попало.
272
Над базаром пыль висела еще гуще. Людской говор,
крики продавцов, расхваливавших свой товар, смешивались с блеянием овец и пронзительным криком ослов.
Белый петух с красным гребнем, высунув голову из плетеной корзины, клюнул канонира в пятку.
— От бес! — воскликнул Ивашка, ласково глядя на петуха, тотчас напомнившего ему деревню.
Пригожая гречанка с блестящими зубами и серьгами
протянула горсть фисташек. Густой румянец пробивался
сквозь ее темную, смуглую кожу, как огонь сквозь дым.
Ивашка и парусник отрицательно покачали головами.
Они не желали тратить деньги на пустяки. Тогда смуглая красавица вскочила и сунула фисташки в карман
канонира. Ивашка еще энергичнее затряс головой. Тут
не только сама гречанка, но и сидевшая рядом с ней
старуха и крестьянин, продававший кур, засмеялись,
замахали руками.
— Она дарит тебе орехи,— сказал проходивший мимо
Метакса.
Ивашка по горькому опыту знал, что на базаре и в
трактире надо держать ухо востро. Всякая доброта, источники которой оставались неизвестными, представлялась ему опасной. Он рассуждал просто: если человек
не берет денег, значит, замыслил какой-нибудь подвох.
— Вот, Трофим Ильич,— осклабился Половников, выбирая из кармана канонира орехи.— Видал ты такого хвата? Только сошел на берег, а уж заводит шашни, да еще
при всем честном народе. Молодку-то враз заполонил!
Не торопясь он переложил фисташки в свой карман.
Красный от стыда и смущения, канонир беспомощно
оглядывал незнакомые лица греков и турок, толпившихся кругом, и ему казалось, что все они глядят на него и
хором повторяют: «Смотрите, человек не успел на берег
сойти, а уж заводит шашни».
Ивашка не мог этого вынести и, оттолкнув Половникова, в одно мгновение исчез в толпе.
Парусник кинулся за ним и после долгих поисков нашел за арбами на другом конце базара.
Тут подошел к ним человек в полосатом халате и очках. Зазывая матросов куда-то, он подмигивал через
273
стекла очков и показывал большим пальцем себе за
спину. Ивашка и парусник подумали, переглянулись и
пошли за ним.
Человек в очках провел их в тесно заросший сад около
небольшого облупленного дома. Там он опустился на ковер и продолжая мигать и усмехаться, крикнул что-то.
Из дома вышла старуха в большом платке. Она принесла в жбане вино. Затем в саду появилась девушка с
подносом, на котором стояли какие-то кушанья.
Хозяин налил вино в три кружки и, показав на них,
приглашающе махнул гостям на ковер.
Жест был понятен, но Ивашка медлил.
Парусник тоже отказался. Он не хотел, чтобы люди
на чужбине думали худо о русском матросе.
Человек в очках задумался. Он осторожно погладил
парусника по плечу и показал пальцем на забор. Вдали в
синем небе виднелась двускатная крыша церкви. Хозяин
посмотрел на гостей и медленно, словно ставя щепотью
точки, перекрестился.
— Православный! — радостно и удивленно выдохнул
канонир и, в свою очередь, перекрестился.
Дальше все пошло как по маслу. Гости учтиво ели,
пили, крестились, благодаря за угощенье, кланялись.
Подняв кружку с вином, хозяин что-то говорил. Канонир слушал, широко раскрыв глаза и напряженно мигая.
— Человек с умом, сразу видать,— одобрительно кивнул он паруснику на хозяина,— За словом в карман не
лезет, так и сыплет.
— Чесма... адмирал Свиридов... Россия,— медленно
произнес хозяин и залпом выпил кружку.
Парусник и канонир последовали его примеру.
— Да, большое под Чесмой было сражение,— подтвердил парусник.— Весь турецкий флот наши сожгли, должно быть, там?
Он протянул руку на восток.
Хозяин немного отвел его руку к северу. Потом снова
поднял кружку и сказал:
— Адмирал Ушаков! Ура!
— Все понимают! Все! — в восторге воскликнул Ивашка.— Какой народ понятливый!
274
— Сколько времени прошло,— заметил парусник,— а
греки все помнят. Добрую память наши оставили! — добавил он с гордостью.
— Значит, и мы должны соблюдать себя как надо, Трофим Ильич.
— Известное дело.
Из сада виднелись горы, похожие на облака. На кресте церкви сверкали золотые капли заката. Вычерчивая
на синем фоне неба черные линии, над деревьями проносились ласточки. Хозяин пел, ударяя в бубен, а старуха
сидела перед ним и щелкала в такт пальцами.
Через час, очень довольные и веселые, канонир и
парусник направились к пристани. То, что незнакомый
и, видимо, почтенный человек так радушно принял простых матросов, внесло нечто новое в понятия парусника
об отношениях людей. Служебная и сословная иерархия не допускала подобной вольности ни дома, ни на
корабле. Были и среди офицеров люди, которые очень
хорошо относились к паруснику, был даже такой человек, как адмирал, который по-своему любил его. Однако
никто из них не считал его равным, не ел с ним за одним
столом. Да и сам он полагал, что так и должно быть, что
«господь лесу не уравнял, не то что людей». А человек в
очках, судя по всему, думал иное.
«Совсем как Петр Андреевич! Где-то он нынче? Хорошо, что такие люди на свете есть»,— размышлял парусник.
— Стойте, Трофим Ильич,— прервал его мысли канонир.— Ведь вот мы у грека были и с ним разговаривали?
— Разговаривали, хоть и не бойко.
— А почему бы нам и с туркой не поговорить?
— Какой же может быть разговор с туркой?
Под влиянием ли вина, выпитого в гостях, или от убеждения, что необычная доброта хиосцев не таила в себе
никакого подвоха, Ивашка стал уверять парусника, что
человек может понимать любой язык, притом без всякого
ученья.
— Простой разговор и турка поймет,— убеждал канонир.— Как пить дать. Да вот смотрите, Трофим Ильич,
я сейчас с туркой разговаривать буду.
275
Они вышли к берегу.
Турецкий матрос, которого они оставили старающимся над устрицами, все еще сидел на корточках на том же
месте. Только кучка ракушек около него значительно
выросла.
Ивашка спрыгнул с обрыва. Матрос только поглядел
на него и продолжал свое занятие. Канонир тоже опустился на корточки. Ему казалось, что в таком положении
турок легче его поймет.
— Эй, эй! Добрый человек,— сказал он, тронув матроса
за плечо.
Турок поднял голову, шмыгнул носом, вытер его рукой
и вопросительно уставился на русского матроса.
Ивашка показал на кучу устриц. Выражая неодобрение, он поджал губы и потряс головой.
Турок некоторое время думал. Потом широко улыбнулся и положил оставшиеся нетронутыми ракушки на
колени канониру.
Ивашка был несколько озадачен.
— Велит попробовать,— объяснил он, адресуясь к паруснику, который сидел на обрыве, свесив ноги, и с любопытством наблюдал упражнения Ивашки в турецком
языке.
— Так ты отведай,— посоветовал, смеясь, парусник.
— Нет, братец,— сказал канонир и обернулся к турку.— Спасибо на ласке, только нам не годится. Да мы уже
и выпили и пообедали, так что ничего больше душа не
принимает.
Ивашка стряхнул с колен ракушки, вытаращил глаза и провел рукой по шее, желая показать, что сыт по
горло.
Добродушное лицо турка мгновенно помертвело. Чтото бормоча непослушными губами, он схватил рубаху
и засаленный рваный шарф, потом одним махом вскочил на обрыв. Перед Ивашкой мелькнули голые пятки
матроса.
Обомлев, канонир смотрел ему вслед.
— Знатно ты, братец, по-турецки говоришь,— язвительно усмехнулся парусник.— Турки-то уж и не видать.
Как нахлыстанный умчался.
276
— Да что я худого сказал ему, Трофим Ильич?
— А по шее зачем провел? Выходит, повесить посулил.
У них на кораблях нынче приказ читали, что ежели кто
жителя обидит или что чужое возьмет, того на рее повесят.
— Смеетесь вы, Трофим Ильич!
— Нет, брат, не смеюсь. Да и не смешно совсем. Идемка восвояси.
Парусник встал и неторопливо начал спускаться к
пристани.
Канонир побрел за ним, мрачно посапывая. Турецкий
язык, как оказалось, был куда сложнее греческого.
12
Закончив донесение императору, Ушаков потянулся
и спросил Балашова:
— Много перевели?
— Где же много, Федор Федорович! Времени не хватает.
— А вы постарайтесь уложить время ваше, как мой
Степан укладывает чемодан. Набьет до отказа, кажется,
больше не всунешь, а он попрыгает по крышке, глядишь,
и еще войдет.
Балашов переводил конституцию Рагузской республики. Предполагалось ввести ее на Ионических островах
после освобождения их от французов, если жители не
пожелают какого-либо иного государственного устройства. Ушаков хотел подготовиться к незнакомой ему
роли законодателя и тщательно изучал каждый параграф конституции, переведенный Балашовым.
В делах военных все было ясно, стройно, привычно.
Когда же вставали перед Ушаковым вопросы государственного или социального устройства, он чувствовал,
что никак не может выбраться из противоречий. А ведь
предстояло создать на островах прочное правление. Конечно, было вполне возможно, что придется изменять
многие установления конституции или придумывать
новые.
277
Работая над конституцией, адмирал невольно думал
о России. Вера его в монархов, поставленных самим
Богом для соблюдения между людьми мира и порядка,
дала некоторый крен. Однако он осуждал то, что происходило во Франции. Революция представлялась ему
взрывом жестоких страстей вроде восстания Пугачева,
хотя он склонялся к мысли, что пищу таким восстаниям
дает несправедливость сильных мира сего и жадность
сановного дворянства, мало помышляющего о благе
отечества. Хотелось найти иной путь к народному благоденствию. Какой же? Создать около монарха совет из
виднейших людей государства?..
«Следует ли считать пригодными для этого Барятинских и Салтыковых? — рассуждал адмирал.— Эти волки,
невзирая на древний род, помышляют только о своей
выгоде. И лучше ли одного несовершенного монарха
окажутся своры знатных прихлебателей, охочих до государственного добра? Как может обрести в них единство
и силу управления большое государство?..»
В конце концов, так и не решив ничего для России,
Ушаков возвратился к мыслям о будущем Ионических
островов. Республиканское устройство, по его мнению,
было наилучшим для малых государств, жители которых
должны хорошо знать нужды своего отечества и друг
друга, а значит, легче могут отыскать людей, действительно просвещенных и достойных вести управление.
Поскольку народ еще темен и невежествен, просвещенные люди будут выбираться из дворянства.
Такое мнение адмирала разделяли все офицеры на эскадре. Поэтому Балашов очень удивился, вдруг услышав
от Ушакова нечто новое.
— Свобода есть наивысшее благо, коим могут обладать
люди,— сказал адмирал.— Лишь свободный человек есть
человек по преимуществу.— И, должно быть, вспомнив
то, что тревожило его, добавил: — Она спасла бы многих,
ежели бы имела подлинное существование.
Заметив вопросительный взгляд Балашова, Ушаков
усмехнулся и пояснил:
— Во младости своей государь император писал о сем
так: «Свобода, конечно, первое сокровище всякого че-
278
ловека, но должна быть управляема прямым понятием
оной». Как видите, государь тоже признавал ее за сокровище. Но что он изволил подразумевать под «прямым
понятием оной», я не знаю, хотя и пытаюсь догадаться,
ибо это необходимо в предстоящих делах наших.
Балашов был противником общих понятий, которые
не имели практического смысла. В данное время таким
понятием была свобода, тем более что адмирал собирался толковать ее слишком вольно. Вот почему Балашов
поспешил перевести разговор на дела сегодняшнего
дня.
— Адмирал Нельсон,— напомнил он,— еще не ответил
на письмо ваше, в коем вы предлагаете ему содействие
в блокаде Александрии.
Ушаков встряхнул темными, но уже тронутыми сединою волосами. В походе он не носил парика.
— Да, весьма странно, если вспомнить, с каким усердием господин Спенсер Смит тянул меня именно к Александрии. Но я охотно приемлю такую странность, ибо она
только облегчает путь к нашей цели. Адмиралу Нельсону
хотелось бы весь флот наш видеть восточнее Кандии,
малый отряд Сорокина вряд ли его слишком обрадует,
ежели мы с таким упрямством направляемся к Корфу.
Адмирал провел по губам бахромой пера, которым
писал, и возвратился к теме, от которой Балашов хотел
увести его:
— Вы, Матвей Аркадьевич, напрасно пренебрегаете
предметами, кои представляются вам как бы над бытием стоящими. Надеюсь, что самыми действиями флота
нашего я докажу вам, что правота наша будет помогать
нам наравне с десантными пушками. То, что мы в эти
места приходим не как завоеватели, а как освободители
несчастных греков, будет много способствовать успеху
нашего оружия.
— Я подожду сего доказательства, Федор Федорович,
ибо до сих пор более веровал в силу, чем в снисхождение.
Балашов опасался, что преданность его адмиралу, как
всякое чувство, мешает чистоте его мышления, а потому
находил нужным время от времени возражать.
279
Ушаков нетерпеливо ответил:
— А я уже предупредил офицеров и команды, и вас
в том числе, что не допущу ни малейшего отягчения
жителей, ни одного притеснения, ничего, кроме благоприятства и снисхождения. И греческий народ будет
помогать нам в делах наших.
— Дела наши великой сложности, и я опасаюсь, Федор
Федорович, что в сем лабиринте мы можем совершить
не одну ошибку.
— Имейте перед собой всегда честь и благополучие
Отечества, и вы никогда не ошибетесь.
— Какое бы коварство ни окружало нас?
— Хотя бы сам сатана явился собственной персоной.
А нам придется иметь дело только с его подручными,
вроде Али-паши и французских комендантов,— без улыбки произнес адмирал.— Я был некогда в этих морях и
интересовался Корфу. Корфу — сильнейшая крепость
на Средиземном море и на островах. Но прежде чем
идти к ней, мы должны очистить от французов прочие
острова. Каждый из них имеет свою крепость, а то и две,
как Цериго: крепость Сан-Николо и крепость Капсали.
Они невелики, но весьма неприступны. А Капсали стоит
столь высоко, что ядра с кораблей не могут достигать ее.
К сожалению, мы не знаем точно, как умножили французы крепостную артиллерию и число гарнизона. Жители
Хиоса и Идры так напуганы могуществом и успехами
французов, что один солдат множится в глазах их в целую роту. Турки, как всегда, ровно ничего не знают. А
мои сведения устарели.
Яркий солнечный свет вдруг загорелся на шторах, на
сукне стола, на кипе бумаг. Заскрипел руль, за кормой
усилилось сварливое шипенье пены. Корабль, меняя
курс, чуть накренился.
— Тут рифы,— сказал Ушаков, вставая.
В эту минуту с палубы донеслись громкие голоса:
— Лодка! Лодка! Лодка с Цериго!
Адмирал и Балашов поспешили на палубу.
Везде — на юте, на шкафуте — толпились матросы.
Все хотели видеть греков. И хотя никто не знал, с какой
вестью те прибыли, все почему-то были уверены, что
весть эта радостная.
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]