Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Корабли идут на бастионы
.pdf
Взывать к этим людям — все равно что волчьей стае говорить о человеколюбии.
Небо в стороне Херсонеса чуть светлело. Там, на конце мыса, горел маяк. Дымный колеблющийся свет его
берегли трое людей, то и дело подбрасывавших дрова
в конфор.
«Как же так? Ведь и дом его заколотить придется»,—
думал Ушаков о Непенине. И не мог вынести этой мысли, как нельзя пережить, когда на глазах заколачивают
в гроб живого человека.
И не только его собственная жизнь, но весь мир представился Ушакову темным, бессмысленным, полным
торжествующего непобедимого зла.
Ушакову отворила дверь заплаканная Локуста.
Вытирая рот концом черного платка, она помогла
адмиралу снять с плеча узел. В комнате Непенина на
полу стояли два подсвечника с зажженными свечами.
Опустившись на колени перед ящиком, ахтиарский мудрец перебирал, рвал и жег письма.
В комнате жарко пахло паленой бумагой. Непенин
был в белой рубашке из канифаса и коротких брюках до
колен. Открытая шея его была тонкой, длинной и сухой,
как у птицы, у которой выщипали перья. Коса старого
парика смешно и наивно торчала на затылке, похожая
на плетешок тыквы.
Адмирал, не говоря ни слова, сел против друга на
стопку книг.
Непенин поднял на него свои очки. Он не удивился
его приходу.
— Я письма жгу,— сказал он, помолчав.— Не хочу, чтоб
попали они в чьи-либо руки. Книги вот...
— Сохраню, не бойся,— ответил адмирал.
— Бумаги и рукописи мои Яков Николаевич взял,—
продолжал Непенин, впервые называя Саблина по имени.—Я ошибался, думая о нем плохо.
— Я слышал, что такие дела, как твое, поручаются теперь Терскому,— сказал Ушаков.— Это все же лучше, чем
Шешковскому.
Он действительно слышал об этом в Петербурге, хотя
так и не узнал с точностью, чем живой кнутобойник
предпочтительнее умершего. Из дела господина Ради-
201
щева тоже нельзя было этого усмотреть. О Радищеве
говорили, что он призывал народ к бунту против помещиков. Непенина же в этом нельзя было обвинить.
Длинными, сухими пальцами ахтиарский отшельник
поднес к огню записку, на которой был нарисован амур
с гирляндой незабудок. Это было первое письмо жены,
писанное в далекие годы юности. Огонь обвил, как жгут,
этот комочек бумаги, задев пальцы Непенина.
— Я уверен, что это чей-нибудь навет. Твои судьи не
столь справедливы, но ежели правда не несет убытка,
они не будут ей противиться,— повторил Ушаков пришедшую ему мысль.— А ты столь далек от их сфер, что
не могут они иметь к тебе вражды.
Ахтиарский чудак продолжал сжигать свое прошлое.
Кучка жженой бумаги медленно росла рядом с ним на
медном подносе.
— Я напишу Попову,— помолчав, сказал адмирал,— я напишу самой государыне. Я никогда ни о чем не просил
ее. Если там хоть сколько-нибудь ценят меня, то разберут
твое дело.
Непенин оперся руками о края ящика. Костлявые плечи его высоко приподнялись.
— Я ни о чем не буду просить этих людей,— произнес
он.— Никто не заставит меня изменить мои мысли.
— Я буду просить не о милости, а о правосудии.
— Там, где люди не свободны, нет правосудия,— блеснул своими стеклами Непенин.
Но адмирал не хотел сдаваться не потому, что слишком верил в правосудие, но потому, что никак не мог
отказаться от надежды.
— Государыня сама говорила, что «лучше оставить безнаказанными десять виновных, чем наказать одного невинного». Ведь наказание невинного сокрушает самую
веру в добро и создает не десяток, а сотни врагов.
— Никогда не верь словам монархов, ибо монархи
верят только тому, что делают, а не тому, что говорят.
Непенин встал, машинально отряхнул рукой колени.
— Я не страшусь судьбы своей,— сказал он, спокойно
глядя в лицо адмирала.— Все это должно было случиться,
ибо мир находится в смятении, а в смятении люди теряют разум. Посему требую я, чтоб ты никому не писал
202
обо мне писем. Требую, а не прошу, ежели не хочешь
оскорбить меня! — вдруг прокричал он.
— Твоя воля, Петр Андреич.
Адмиралу казалось, что он читает тайные мысли ахтиарского затворника: тот никого не хотел увлечь за
собой. И адмирал кивнул одобрительно. Он сам поступил бы так же.
— Во всем твоя воля, Петр Андреич,— вздохнув, повторил адмирал.
Непенин оглянулся, как бы вспоминая, что еще надо
сделать.
— Яков Николаевич намекал мне, что в Купеческой гавани стоит шхуна... Но я хочу умереть там, где родился. Ты бы
ведь тоже не стал искать спасения на чужбине, даже если б
в отчизне твоей не было для тебя ничего, кроме склепа.
— Да, предпочел бы склеп.
— Я хочу, чтоб жили мои мысли,— продолжал Непенин.—
А я сам... Это все равно... Я ведь и так прожил немало.
Он рассеянно поднял брови, словно впервые вспомнил о том, как много он прожил, и удивился этому.
Потом он взял свечу. Теплый свет заколебался на корешках книг, на конторке красного дерева, закапанной
чернилами. Глаза Непенина скользили по уставленным
книгами полкам. Привычным движением он потянул
какой-то большой фолиант в кожаном переплете, но тотчас снова задвинул его в тесный ряд. Как видно, работа
его подошла к концу. Непенин взглянул на адмирала и
приподнял сутулые плечи.
Ушаков понял, что грубая сила могла раздавить этого
близкого ему человека, но согнуть его не могла.
Адмирал спросил:
— Что есть у тебя в дорогу? Ведь ты поедешь навстречу
стуже.
— Право, не знаю. Лиза там приготовила что-то.
— Есть ли у тебя деньги?
Непенин пошарил в карманах, потом открыл ящик
конторки.
— Деньги у Локусты,— сказал он.
Он не умел заботиться о себе.
Адмирал вынул пачку кредиток и переложил их в карман камзола Непенина. Он старался внушить своему дру-
203
гу, что если нельзя сразу исправить главного, то всегда
можно улучшить мелочи. Непенин прежде всего должен
заботиться о своем здоровье, хорошо есть, иметь теплую шубу. Ибо пока человек жив, все можно изменить и
поправить. Тех денег, что у него сейчас в кармане, ему
хватит на его нужды и на то, чтоб приобрести расположение стражи. Для лучшего вразумления адмирал взял
Непенина за плечи и слегка его встряхнул.
Непенин не противился ничему, выслушивал практические советы и даже предложил заколоть булавкой карман, в который адмирал положил ему деньги. Карман,
однако, оказался худой. Ушаков взял у Локусты иголку
с суровой ниткой и, делая крупные неровные стежки,
сам стал зашивать дыру.
Непенин, скосив глаза, следил, как двигалась иголка
в руке адмирала.
— Ты знаешь,— вдруг сказал Непенин в ответ на все
увещания,— та мера свободы, коя уже достигнута человечеством, может быть побеждена лишь на короткое время. Свобода подобна реке в ее течении: чем
дальше от истоков, тем шире. А тиранам не победить
человече ского духа так же, как и не повернуть времени
вспять.
Адмирал опустил руки. Лицо его неожиданно дрогнуло. Он быстро оборвал нитку и отвернулся.
За черными берегами бухты, сквозь мутную завесу, мерцал
неясный свет. Казалось, там начинало всходить солнце.
— Уже рассвет,— тихо сказал Непенин.
— Это горит херсонесский маяк,— так же тихо отозвался адмирал.
Сухая рука Непенина нащупала в темноте его плечо.
— Так ты думаешь, что надо взять теплые вещи? — спросил он.
— Необходимо, Петр Андреич.
Непенин сердито засопел и крепко обнял Ушакова
за шею.
...На рассвете дрожки адмирала остановились у рогаток на дороге в Ак-Мечеть.
Падал все тот же мокрый снег. Вершины гор исчезли
под осевшими облаками. Дорога, поднимаясь, уходила
204
в туман. Торжественная тишина утра нарушалась едва
слышным шуршанием падающего снега.
Припадая на изуродованную ногу, подбежал к дрожкам инвалид. Это был старый матрос, раненный еще при
Фидониси. Поверх драной, заплатанной фуфайки он
набросил на плечи мешок. Инвалид хотел приподнять
облепленную снегом длинную жердь, чтоб пропустить
адмиральский возок.
— Подожди,— сказал адмирал. Он спрыгнул из дрожек
в снег и подошел к рогаткам.— Никто не проезжал?
— Никто, ваше превосходительство...
Адмирал ходил у рогаток, прямо по лужам, глядел на
дорогу, уходившую в беспредельный сырой туман.
Снег постепенно оседал на его плечах и на мешке,
накинутом на голову матроса.
Мысли Ушакова, как ему казалось, пришли в некоторый порядок. Причиной гибели Непенина он считал
злую волю императрицы. Если б царствовала не она,
а добродетельный и кроткий государь, то все шло бы
иначе. В Петербурге Ушакову много говорили о рыцарском нраве и добродетелях цесаревича Павла. Вокруг
наследника составилась большая группа людей, жаждавших его воцарения и усердно, хоть и не столь громко,
охулявших императрицу, власть которой они считали
незаконной. И вот теперь адмирал сам начинал думать,
что если б Павел взошел на престол, то истина и справедливость восторжествовали бы. Пришли на ум и другие
соображения, поразившие самого адмирала своей грубой
трезвостью. Ведь он — начальник города и порта. Он целовал крест верно служить императрице. А вот он стоит
здесь у рогаток и ждет человека, которого она считает
врагом империи. Как лицо официальное, адмирал не
имеет права рассуждать. Он должен только выполнять
приказания.
«Да, но ежели государыня не права? Я ведь не льстец,
не искатель милостей и не паяц, которого дергают за
нитку, а он машет руками. Люди, твердые духом, не
скрывали даже перед лицом монархов своих мнений,
хотя бы эти мнения и были монархам несносны. Так
поступал Суворов. Этому правилу и я буду следовать до
конца дней моих».
205
Адмирал провел рукой по мокрому от снега лицу и
спросил инвалида:
— Ты один здесь?
— Один, ваше превосходительство.
— Не скучно?
— Где скучать! Дорога проезжая.
Вдали звякнул колокольчик. Потом звон раздался гдето справа, к нему присоединился звук месивших снег
колес. Возок, на облучке которого сидели два солдата,
подъехал и остановился. Рядом с офицерской треуголкой
в возке показалась меховая шапка и под ней худые скулы
Непенина с резко очерченными впадинами глаз.
Ушаков снял шляпу. Бледное лицо его было напряженно-серьезно, как у человека, провожающего гроб.
Непенин заторопился, снимая рукавицу, чтоб протереть стекла, и, не найдя платка, вскинул очки на лоб.
На адмирала глянули наивно-сердитые, плохо видевшие
глаза. Но по мгновенному блеску их Ушаков понял, что
ахтиарский отшельник узнал его.
В следующую минуту возок дернулся и, стуча колесами, пополз вверх, прямо навстречу темному оседающему
небу. Сквозь густую снежную мглу слышался только глухой звон бубенцов. Сначала их было много, потом все
меньше и меньше, словно они обрывались и терялись
по дороге один за другим.
Как ни был крепко связан адмирал со своими боевыми товарищами, он не делил с ними мыслей, да и не
пытался приблизиться более, чем это было нужно, ни
к одному из них, чтоб не обидеть других. Лиза постепенно уходила из его жизни. А с гибелью Непенина он
терял последнюю привязанность к близкому человеку
и хоронил вместе с ним целый мир мыслей, самую прекрасную на свете тревогу,— тревогу вечно неутоленного
ума,— и связь с тем, что было лучшего в человечестве.
Жизнь действительно была разрублена пополам, и Ушаков знал, что ничто не заживит такого удара.
Забыв, что у рогаток давно ожидают дрожки, не замечая, как тающий снег стекает с его волос, Ушаков зашагал вниз по дороге.
Ни бухты, ни города не было видно. Маяк давно погас.
Падала одна белая снежная сеть, словно кто-то разматывал
ее в вышине и никак не мог найти ни конца, ни начала.
206
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1
С того утра, когда Ушаков стоял у рогаток, чтоб последний раз проститься с Непениным, прошло более трех
лет. И наступили те перемены, которых многие ждали
с большим нетерпением. Умерла императрица Екатерина, и на престол вступил новый император — Павел I.
Говорили, что с его воцарением в Петербурге произошло нечто вроде землетрясения. Полетели, как перья
из распоротой подушки, старые фавориты, ринулись
на их места новые. Зубов был выслан в свои имения,
но Салтыков, уже переживший трех самодержцев, не
только пристроился при четвертом, но тут же получил
от него награду. Гатчинские полки императора вошли в
столицу и прочно расположились в ней.
До Севастополя отголоски столичных событий дошли
не скоро и почти никаких перемен с собой не принесли.
По крайней мере, все люди, большие и малые, остались
на своих местах. Остался во главе Черноморского адмиралтейского правления и адмирал Мордвинов.
Победы Ушакова во время последней турецкой войны
по-прежнему не давали ему спать, и Ушаков с некоторых
пор стал замечать, что все приказы Мордвинова имеют
«двоякий смысл». С одной стороны, в этих приказах как
будто все было корректно и законно, но, с другой, все
писалось для того, чтоб подорвать авторитет Ушакова.
Касалось ли это перемещения офицеров или постройки
мачтового сарая, Мордвинов всюду находил возможность мешать своему подчиненному. Дело осложнялось
тем, что неутомимый противник Ушакова тоже стал видеть во всех рапортах адмирала «двоякий смысл», таивший под внешним повиновением злостное намерение
207
делать все по-своему. А потому, какой бы вопрос ни вставал перед обоими адмиралами, они всегда решали его
различно. Так случилось и с выбором тем для занятий по
тактике с флагманами, которые вел Ушаков. Темы присылались из Петербурга, но Мордвинов имел возможность пускать в ход одни и придерживать другие. Это
привело к тому, что на занятиях слушатели знакомились
с тактикой английского, французского и голландского
флота, а русского как будто вовсе не существовало. На
запрос Ушакова по этому поводу последовало двусмысленное и враждебное молчание.
Это оскорбляло уже не одного Ушакова, но и многих
офицеров.
Даже контр-адмирал Пустошкин, человек очень мужественный и смелый в море, но молчаливый и осторожный на берегу, спросил, ознакомившись с присланными схемами:
— А как же наш флот? Тактика русская?
— И то и другое относится к небытию,— отвечал Ушаков.
Разговор этот происходил за обедом в Благородном
собрании, а потому слова Ушакова были тотчас услужливо переданы адмиралу Мордвинову.
— Излишняя гордыня ведет к гибели,— улыбнулся Мордвинов и погладил свой полный гладкий подбородок.
Хотя он произнес это в кругу очень тесном, но сентенция была своевременно доведена до сведения адмирала
Ушакова.
Вражда обоих адмиралов не могла не оказать влияния
и на офицеров. И в Николаеве и в Севастополе образовалось нечто вроде двух лагерей. Причем вокруг Ушакова
объединились патриоты отечественного флота, а вокруг
Мордвинова — англичане, голландцы и доморощенные
поклонники Запада. Ушаковцы и мордвиновцы заводили частые ссоры и открыто презирали друг друга.
А Балашов совсем отказался ходить в дома заведомых
мордвиновцев и уверял, что это могут делать только
«бесхребетники» вроде лейтенанта Метаксы.
— У него вместо души рахат-лукум,— усмехался Балашов.
208
Приверженцы Ушакова надеялись, что после смерти
Екатерины, очень любившей Мордвинова, новый император полностью восстановит Ушакова во всех правах,
которыми он должен обладать в силу таланта и неусыпного служения отечеству. Сам адмирал тоже возлагал
надежды на то, что с воцарением Павла наступит новая,
лучшая эра.
И действительно: император посетил сидевшего в
крепости вождя польских повстанцев Костюшко и разрешил ему выехать за границу, вернул из ссылки Радищева и освободил из Шлиссельбурга Новикова. Люди,
сообщавшие об этом Ушакову, тут же намекнули, что
Павел хотел этим только опорочить память своей матери и другой цели не имел.
Но Ушаков был так счастлив впервые за последние
несколько лет, что намекам не поверил. Освобождение
трех узников убеждало адмирала в том, что в лице нового императора человечество приобрело наконец того
совершенного монарха, о котором так долго мечтали
великие французские философы, а с ними и скромный
адмирал русского флота. Ушаков со дня на день ожидал
возвращения Непенина. Но прошел год, а о Петре Андреевиче, как и прежде, не было слуха. Адмирал посылал
письмо за письмом Аргамакову, но тот тоже ничего не
мог узнать.
Ушаков давно уже сосредоточил свои чаяния на том,
что император, который еще наследником носил звание
генерал-адмирала, посвятит немалую часть своих забот
флоту. Заботы эти не замедлили себя обнаружить. Павел приказал называть Севастополь Ахтиаром и носить
вместо белых зеленые мундиры.
Вскоре затем пошли слухи, что император и в армии и
во флоте вводит прусскую муштру. Ушаков издавна считал прусскую военную систему тупой и глупой, а император принял ее за образец. Среди общих разочарований
Ушакова порадовала только одно: это повеление императора устроить классы по тактике для флагманов.
Ушаков тщательно готовился к занятиям и против
обыкновения засиживался за схемами дольше положенного часа. Но к своим слушателям он являлся возбуж-
209
денным и бодрым, и его возбуждение обычно передавалось всем. Особенно памятным остался для Ушакова
тот вечер, когда ему пришлось говорить о сражении у
мыса Сент-Винцента.
Как всегда, прежде чем приступить к делу, адмирал
оглядел своих более чем солидных учеников. Под павловскими париками, с их косами строго установленной
длины, кое у кого уже пробивалась настоящая седина.
Припорошила она снегом и редкие волосы контр-адмирала Пустошкина, почти ровесника Ушакова. Они
вместе кончили Морской корпус, вместе получили первый офицерский чин. Но потом Пустошкин поотстал
от Ушакова и в сражении при Калиакрии командовал
арьергардом уже в качестве подчиненного у бывшего
своего товарища.
Теперь, когда Пустошкин снова попал в ученики,
выражение его глаз и рта было совсем такое же, как в
классной комнате корпуса. И адмирал, улыбаясь про
себя, ждал, что этот человек с морщинами у носа и губ, с
красной шеей и лицом, обмороженным во время боры,
вдруг высунет кончик языка в добросовестном старании
как можно лучше записать услышанное. Язык и легкое
кряхтение очень помогали ему в те далекие времена
при всяком умственном и физическом напряжении. Но
сейчас Пустошкин только немножко сопел, удушенный
жестким воротником нового мундира. Воротник этот
упирался в затылок, натирал под ушами шею и не давал, как нужно, ни склонить голову, ни повернуть ее в
сторону. Для того чтоб поглядеть направо или налево,
надо было поворачиваться всем корпусом.
На занятиях Пустошкин больше всех задавал вопросов, но мнение свое хранил про себя. Как ни доказывал
ему Ушаков, что различное понимание вещей лишь помогает найти истину, Пустошкин только ласково щурил
веки и по странной скрытности характера продолжал
молчать.
Из-за его спины выглядывал с обычным залихватским
видом капитан-лейтенант Шостак. Воротник у него был
вызывающе расстегнут, парик сдвинут назад, так что на
лбу топорщились собственные черные волосы, похожие
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]