Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Корабли идут на бастионы
.pdf
целовать его руки. Ушаков пытался спрятать руки, уговаривал ликующих островитян, но то ли Метакса плохо переводил его слова, то ли возбуждение, охватившее всех,
было слишком велико,— люди не слушали уговоров.
Но Ушаков сам едва мог скрыть охватившее его волнение. Все, что было пережито дурного и печального,
все это не потонуло, не исчезло, а как будто усилило
его счастье. Ушаков принес зантиотам освобождение, и
зантиоты вызывали в нем чувство живейшей симпатии.
Ему хотелось говорить с ними, спросить их о многом,
но он не мог этого сделать, так как знал всего десятка
три слов на их языке.
«А не все ли равно,— думал он,— мы и так понимаем
друг друга. Наше общее торжество непритворно, и я
вижу в моих служителях истинное веселье. Им не кажется горьким, что они дают другим больше... да, может
быть, больше, чем имеют сами. Сколь радостно быть
вестником счастья, а не страдания! И как жаль, что нет
со мной Петра Андреича... Петра Андреича и Лизы. Они
ликовали бы вместе со всеми».
Улица, на которую ступил адмирал, легла перед ним,
как радуга, вся застланная разноцветными коврами, полная солнца и уходящей ввысь синевы. Из окон домов свешивались яркие полосатые ткани. Они вились в воздухе,
окутывали колонны портиков, плескались над головами
людей, цепляясь порой за длинные шесты с андреевскими флагами. Словно пестрая метель, летели цветы
с крыш и балконов. За ними следовали горсти конфет в
пышных обертках, похожие на стайки стрекоз.
Метакса, Балашов и командиры всех кораблей эскадры шли за адмиралом. Люди, которые не могли протиснуться к нему, целовали и обнимали сопровождавших
его офицеров, матросов и солдат.
Смущенный и размягченный всеобщей радостью и любовью, Метакса смеялся, шутил и в свою очередь обнимал
зантиотов, особенно стариков и старух. Он говорил им
такие комплименты, что старые женщины расцветали,
как засыхающие ветви, которые поставили в воду.
К Павлу Очкину, который шел во главе группы канониров флагманского корабля, приблизились невысокий
321
бородатый человек с большим кинжалом за поясом и
пожилая женщина, до глаз укутанная в черную шаль.
Человек с кинжалом что-то сказал и крепко обнял Павла, а женщина наклонилась и поцеловала медную бляху
с изображением русского государственного герба на
сумке капрала.
Павел растерянно поглядел на нее и поспешно сказал:
— Ничего, мать, ничего. Все будет хорошо.
Не зная, как дальше вести себя, он поправил спустив-
шийся с ее плеча конец шали.
Женщина улыбнулась. Ее черные глаза нежно и грустно смотрели в лицо русского моряка. Она произнесла
несколько слов, и голос ее поразил капрала своей молодостью.
Павел вспомнил, как ему всегда хотелось выйти в
люди, приобрести состояние, а вместе с ним уважение
и почет. И вот перед ним сейчас действительно снимали шапки, но не потому, что он был богат или знатен,
а потому, что он, простой моряк, принес этим людям
освобождение от ига завоевателей.
Кругом шумела толпа. Откуда-то появились девушки с
корзинами винограда, яблок и апельсинов. Сновали подростки с лотками, на которых стояли кувшины с вином,
лежали куски жареного мяса и лепешки. Слышалось пение, звон струнных инструментов. Кланяясь, девушки
и подростки жестами просили Павла и канониров не
отказываться от скромного угощения.
Капитан Сарандинаки, восторженно озирая толпу, то
и дело подталкивая локтем Шостака, объяснял капитанлейтенанту:
— Венецианцы спасли их от турок. Этот народ не был
рабом. Он иной, он не похож на тех, что были под пятою
султанов.
Красивая девушка с охапкой цветов в руках протолкалась к офицерам. Судя по костюму, девушка принадлежала к среднему сословию. Ее лица не закрывала
маска. Улыбаясь, девушка протянула цветы капитану
Сарандинаки.
Шостак с восхищением смотрел на нее, пока его внимание не привлекла новая сцена.
322
Коренастый человек с длинными густыми волосами,
спадавшими на плечи, тот самый, который вчера вечером перенес Шостака на себе на берег, и худощавый
юноша, державший на длинном шесте андреевский
флаг, пробрались через толпу и решительно встали перед адмиралом.
— Чего ты хочешь, Никос Алеку? — спросил граф
Макри.
Алеку заранее приготовил целую речь, но как только
очутился лицом к лицу с человеком, о котором думал столько дней и ночей, то в смущении позабыл почти все, что
хо тел сказать. Он видел в серых глазах адмирала улыбку,
призыв, поощрение. Они как бы говорили ему: «Что же ты,
Никос Алеку, молчишь? Говори, я готов тебя слушать».
— Я хотел сказать тебе спасибо,— проговорил Никос
Алеку, не обращая внимания на знаки Макри.— Ты хорошо сделал, что пришел так скоро. Иначе нам было
бы плохо.
Адмирал дружелюбно положил руку на плечо зантиоту,
но тот снял ее с плеча и, поцеловав, уступил место сыну.
— Он тоже благодарит тебя,— горячо произнес Алеку, обращаясь к адмиралу и показывая на Георгия.— Ты
ведь не знаешь, что вывел его из тюрьмы. Вывел и не
знаешь... Так вот бывает на свете.
— Я рад за тебя, Никос Алеку,— вдруг ответил адмирал,
к общему восторгу, по-гречески, медленно и тщательно
выговаривая слова. За время похода он при помощи
Метаксы немного освоился с греческим языком.
— Ты знаешь по-нашему? — изумился Алеку.
И, пропустив Ушакова дальше, убежденно сказал
толпе:
— Я говорю, что русские теперь останутся с нами. Иначе зачем бы их адмирал стал учить наши слова?
20
Вечером того же дня в доме графа Макри собрались
за большим круглым столом почетные граждане города
Занте. Им уже было известно, что Ушаков уводит объ-
323
единенную эскадру к острову Кефалония. Всех величественней, как всегда, выглядел хозяин дома. Он часто склонял курчавую, в седых локонах, голову то к гражданину
Кумута, то к другому своему единомышленнику Десиле.
Десила был одет в голубой кафтан и белый жилет.
Тонкое лицо и взбитые по новой моде кудри делали
его похожим на поэта. Стихов он, впрочем, не писал,
а торговал, как и большинство почетных людей Занте,
коринкой. Он даже был одним из членов комиссии, в
ведении которой находились серальи — общественные
магазины, куда поступала со всего острова коринка,
предназначенная для продажи. Всякая единоличная
торговля коринкой была запрещена.
С Десилой все время шептался широкоплечий и очень
живой венецианец Джиованни Власто. Шептался он не
потому, что хотел скрыть от кого-нибудь свои мысли, а
потому, что все кругом говорили вполголоса. Итальянец
жмурился, словно кот, нежившийся на солнце. Маленькие,
как изюминки, глаза его становились такими ласковыми и
сладкими, что собеседнику хотелось облизать губы.
Спиридон Форести не любил Власто и даже избегал
встречаться с ним взглядом. После того как русская эскадра освободила остров и от французов и от страха перед Али-пашой, дух Форести сразу укрепился и принялся
усиленно работать над сплочением рассыпавшейся за
эти годы английской партии. Хорошо знавший о его
стараниях Власто мог в любую минуту напомнить Форести о странном поведении Хрисоулы, которая целый
день ходила по пятам за русским адмиралом, плакала,
благодарила Ушакова и целовала ему руки.
В конце концов опасения Форести подтвердились.
Поглядев в лицо ему, Власто сказал:
— Не правда ли, мой дорогой, какой прекрасный день
сегодня? Жаль, что адмирал Нельсон не здесь. Он бы
порадовался вместе с нами.
— Да, вероятно,— ответил Форести, досадуя на себя за
недостаток находчивости и остроумия, ибо прекрасно
понял ехидство венецианца.
— Я плакал сегодня,— продолжал Власто.— Прекрасная и добродетельная супруга ваша тронула сегодня все
324
сердца. Она открыла свое лицо и была права. Длинные
епанчи и маски придуманы только для наших неверных
жен и их любовников. Моя жена, например, умеет так
носить их, что я сам не в состоянии узнать ее, но ее
отлично узнает синьор Десила.
И Власто снова зажмурился, будто кот, спящий на
солнцепеке.
— Не понимаю, почему нет Георгия Кокини,— говорил
сидящий поодаль от них Десила.— Что это означает?
Равнодушие к судьбе нашей? Я не могу постичь.
— Он еще придет,— сказал Форести.
Георгий Кокини мечтал о присоединении островов к
Австрийской империи и даже пытался с группой приверженцев поднять австрийский флаг на «дереве свободы».
Однако крестьяне, наводнившие город, сорвали флаг.
Вместо него они подняли на мачте полотнище из деревенского полотна, на котором очень грубо был нашит
голубой крест русского андреевского флага.
— Он придет,— повторил Форести. Ему очень хотелось, чтобы рядом с ними сидел еще один противник
России.
— Он не придет,— отозвался со своего места Джиованни Власто, ухитрявшийся беседовать сразу со всеми.— Я видел, проходя мимо, как его жена налаживала
ему клистир. У него завалило желудок после того, как ему
пришлось съесть государственный флаг Австрийской
империи, чтобы тот не достался русским.
Десила, смеясь, повернулся к Власто:
— Как вам не надоест злословить, Джиованни?
— Мне никогда не надоест, сердце мое,— весело сказал
Власто и с видом доброго отца, наставляющего своего
способного первенца, похлопал Десилу по колену.
Почетные граждане толпились около графа Макри.
— Россия должна присоединить острова к своим владениям,— говорил Кумута, переступая с ноги на ногу. Он
глядел сверху на улыбающееся лицо Макри, сидевшего
в кресле.
— Если император Павел и впредь оставит нас под
своим покровительством, то нам нечего будет больше
желать,— дипломатично ответствовал Макри.
325
— Да, но при чем тут турки! — восклицал Десила.— Мы
слишком хорошо знаем, что такое турки!
— Пока Россия будет с нами, турки ничего не сделают
нам,— уверял Макри.
Спиридон Форести и Джиованни Власто остались
одни. Форести придвинулся к венецианцу и тихо спросил:
— Скажите, Власто, вы в самом деле счастливы тем,
что к нам пришли русские?
— Да, сердце мое. Но почему вам это надо знать?
— Потому что я не понимаю вас: вы не грек, вы не
бегаете по церквам и не болтаете о единстве веры, о
связях Греции с Россией и тому подобной чепухе.
Форести хотел говорить спокойно, но не мог.
— Я слишком хорошо знаю домашнюю жизнь святых,—
усмехнулся Власто.
Форести испугался, что собеседник его сейчас начнет
изрыгать непристойную хулу на святых, отшельников
и монахов.
— Нет, нет, я не о том, дорогой Власто,— заторопился
он.— Вы подумайте вот о чем. Англия — страна высокого
просвещения. Ее король, ее парламент охраняют достоинство нации!
— Может быть, но я не знаю, станут ли они охранять
мое и ваше достоинство.
Форести не понял, что хотел сказать Власто, и с пафосом воскликнул:
— Кто же лучше может охранять его — свободная Англия или рабская Россия?
Джиованни Власто томно потянулся.
— Видите ли, сердце мое,— протянул он.— Я вам скажу
опять по собственному опыту. Жена моя и красива и
кротка, что может подтвердить синьор Десила. Но если
я пойду по миру, то никто не удивится. Она своей кротостью вытягивает из меня столько денег, сколько другая
не возьмет побоями. А что касается моего достоинства,
то весь город знает, какие мощные украшения ношу я на
своем почтенном лбу. Я думаю, что если мы вступим в
союз с Англией, то, пожалуй, рога наши проткнут живот,
самому Аврааму, восседающему на небесах.
326
— Но каким образом может обмануть наши ожидания
страна, столь почитающая законность?
Власто погладил золотую цепь, украшавшую его каф-
тан.
— Да ведь какая законность, сердце мое! — лениво сказал он.— Каждый закон имеет не менее двух толкований.
Моя жена, например, не стесняя себя, очень свирепо
следит за моей нравственностью. Без ее разрешения я
не выхожу из дому.
— Когда вы оставите в покое вашу жену, дорогой Власто? — нетерпеливо поморщился Форести. Он, как и все,
знал, что жена Джиованни Власто нисколько не была
повинна в том, что приписывала ей веселая фантазия ее
мужа, и сама забавлялась его нескромными шутками.
— Я бы рад не говорить о ней, но вынуждаете меня вы,
мое сердце. Она — пример, который вечно стоит перед моими глазами как назидание для слабых, легковерных душ.
— Да, но вы не хотите видеть последствий!
Джиованни Власто сделал губами какое-то движение,
похожее на зевок. Ему стало скучно с Форести.
— Дорогой мой,— проговорил он в заключение.— Я привык судить о вещах по их весу и составу, а не по их внешности. В данных условиях я решительно предпочитаю
Россию. Русский император объявил, что он не хочет
завоеваний. Есть все основания верить ему, ибо русский
флот в Средиземном море в гостях, а не дома. Русские
действительно заинтересованы в том, чтобы нами не
владел никто, даже просвещенная Англия. Но есть все
основания опасаться, что английские адмиралы, привыкшие чувствовать себя здесь как дома, будут заботиться о нашей свободе со слишком обременительным
постоянством. Я предпочитаю провозгласить тост за
покровительство тирана, который не может вам вредить, чем за дружбу с проповедником свободы, который
может вас скушать за ближайшим завтраком.
Синьор Джиованни Власто шумно вздохнул, показывая, как трудно в такую жару произносить длинные тирады. Считая дальнейший спор совершенно излишним, он
встал, по-венециански пышно поклонился гражданину
Форести и отошел от него.
327
Форести снова остался один, будто прокаженный,
которого все сторонятся.
В дверях в эту минуту появился человек в зеленой
чалме и турецком халате. В левой руке вошедшего чтото поблескивало, плавно вращаясь. Вопреки обычаям
империи османов, турок шел легкой, почти игривой
походкой, щуря один глаз.
— Махмуд-эфенди, советник адмирала Кадыр-бея по
дипломатической части,— представил его Макри, встав
с явной неохотой.
Помахивая лорнетом и глядя на всех с выражением
откровенного превосходства, турок едва ответил на
поклоны.
— Я хотел бы видеть английского консула,— сухо сообщил он о цели своего визита, произнося слова несколько
в нос.
— Консул я, сударь,— поспешно отозвался Форести.
Почетные граждане расступились и вежливо отошли
в сторону, чтобы не мешать разговору.
— Я рад познакомиться с вами,— более приветливо
проговорил турок.
— О, я также рад! — живо произнес Форести.— Со
вчерашнего дня я опять приступил к своим обязанностям. Во времена французов для меня наступило как бы
небытие, но в душе своей я всегда продолжал служить
великой нации.
— Я бывал в Лондоне,— многозначительно заявил Махмуд-эфенди.
— О! — восторженно произнес Форести.
— Я глубоко чту лорда Нельсона,— продолжал турок.
— Вы знакомы с ним?
Махмуд-эфенди ответил с некоторой неопределенностью:
— Великие люди знакомы всем, кто ценит их славу.
Я сожалею, что лорд Нельсон не здесь... Он мог бы еще
успеть к острову Корфу...
Форести насторожил уши: турок, вне сомнения, намекал на то, что русские торопятся штурмовать Корфу
и что Нельсона следует предупредить об этом. Однако
ни русские, ни этот франт с лорнетом не понимают, что
бастионы Корфу — не чета Цериго и Занте.
328
— Полковник Люкас,— вполголоса произнес Форести,— глубоко сожалеет о своей ошибке. Он охотнее
вручил бы свою шпагу адмиралу Нельсону, чем адмиралу Ушакову. Кто знает, может быть, французский комендант Корфу так и поступит, если эскадра адмирала
Нельсона опередит русскую эскадру. Иначе на островах
будет сильно влияние России.
Турок легко прикоснулся к плечу Форести.
— Как знать, будет ли на то воля аллаха,— благочестиво
прошептал он.
— И что может предвидеть человек — жалкая горсть
праха,— еще смиреннее ответил Форести.
— Адмирал Нельсон должен узнать обо всем как можно
скорее,— тихо произнес Махмуд-эфенди.
Форести молча поклонился, принимая поручение. Он
уже не чувствовал себя таким одиноким.
21
Грозы сопровождали русскую эскадру на всем пути от
острова Занте до острова Кефалония и от Кефалонии до
Санта-Мавры. Палуба не просыхала. Мокрые, обвисшие
паруса казались черными. Такими же были море и тучи. За
албанским берегом блистали стрелы далеких молний.
Когда эскадра подошла к проливу между Санта-Маврой и материком, адмирал вызвал к себе капитана Сенявина. Последнему еще восемь дней назад были поручены
осада и взятие Санта-Мавры.
Капитан застал адмирала расхаживающим по кормовому балкону возле каюты.
— По сведениям, нами полученным, Федор Федорович,— сообщил Сенявин,— Али-паша обещал французскому коменданту за сдачу крепости тридцать тысяч
червонцев. Сей янинский султан очень не хочет, чтобы
над Санта-Маврой развевался русский флаг.
Адмирал подошел к Сенявину и сказал, как показалось
тому, не то с иронией, не то с недовольством:
— Да, крепость отстоит от владений Али-паши всего
на ружейный выстрел. Обладать ею для него очень за-
329
манчиво, это надо признать. Он будто бы обещал здешним жителям вольность и права, даже прислал послов
для переговоров. Он и к вам прислал кого-то, предлагая
дружбу и содействие. Он хочет обмануть всех: и нас, и
султана, и французов, и Бога, и черта.
«Чем он может быть недоволен? — думал Сенявин,
теребя густую бахрому шторы.— Ведь он же сам одобрил
мои действия. Чтобы прекратить коварную игру сего
зловредного турка с мавриотами, я поднял в городе флаг
союзных держав. Предложение содействия я отклонил,
Али-паше с одобрения адмирала выразил благодарность
за участие. Кажется, сделано все...»
Сенявин перебрал в памяти события, происшедшие у
Санта-Мавры за эти восемь дней. Адмирал поручил ему
самое трудное дело, ибо крепость на острове Санта-Мавра считалась сильнейшей после Корфу. Французский
гарнизон заперся в крепости и на предложение о сдаче
ответил отказом.
Само по себе поведение французов не выходило за
рамки обычного: они вели себя так повсюду, пока не
убеждались в превосходстве противника. Трудность
задачи, порученной Сенявину, заключалась в другом:
взять крепость как можно скорее, обойдясь без помощи
Али-паши. Дело было в том, что население Санта-Мавры, встретившее Сенявина как избавителя, боялось и
ненавидело Али-пашу больше, чем французов. Восемь
тысяч жителей, вооруженных для содействия русским
войскам, не допускали и мысли, что янычары Али-паши
высадятся на острове и войдут в город. Высадка янычаров угрожала резней населению, и Сенявин, сочувствуя грекам, всячески оттягивал высадку. Он построил
четыре батареи на острове, одну на албанском берегу,
и усиленно бомбардировал крепость, но французы не
соглашались на предложенные условия. Французский
комендант Миолетт учитывал соотношение сил: в крепости было около шестисот солдат, а у Сенявина не больше
двухсот. Вооруженные чем попало жители Санта-Мавры
в счет не шли.
До сих пор Сенявин нередко думал, что адмирал недостаточно использует представлявшиеся возможности.
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]