Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Корабли идут на бастионы
.pdf
Ушаков иногда наблюдал, как стреляют в цель солдаты
и матросы.
Ему особенно нравился один стрелок, выпускавший
пули так метко и свободно, словно управлял не ружьем,
а парусной иглой.
— Вот тоже искусник,— говорил адмирал.— Не налюбуешься.
— Старается, ваше превосходительство,— отвечал дежурный унтер-офицер.
— Старайтесь, старайтесь, ребята. Нам тут грибами
обрастать не приходится.
Сарандинаки слышал веселый голос адмирала, видел
его осунувшееся лицо, на котором прорезались новые
морщины, и говорил:
— Напрасно вы, Федор Федорович, себя изнуряете.
На вас вся надежда наша, а вы здоровьем своим неглижируете.
Адмирал понимал, куда клонится эта туманная речь.
— Смерть моя,— говорил он, улыбаясь,— еще далеко от
меня ходит. А вы, батюшка, ничего не разумеете. И офицерам и служителям тяжелый труд их легче, когда они
знают, что и удачи и бедствия делятся на всех поровну.
Ушаков спешил в порт Гуино.
Мутный полог дождя отступал по мере того, как шлюпка быстро шла вперед. Из холодного тумана постепенно
вырастали берег и новые постройки Гуино. Они очень
напоминали адмиралу ранний, только что возникавший
Севастополь, с его неуклюжими магазейнами, мачтовым
сараем и деревянной конторой адмиралтейства.
В Гуино восстановили прежде всего те строения,
которые меньше пострадали от разгрома. Но кузницу
пришлось строить заново. Она до мелочей походила
на севастопольскую, и адмирал всегда с удовольствием
смотрел на ее черные, всегда блистающие пламенем
окна. В порту стояли совсем расшатавшиеся от непрерывных осенних штормов корабли «Мария Магдалина» и «Святая Троица». Начальником порта, хоть он
официально и не носил этого звания, Ушаков назначил
Балашова. Таков уж был поход, что каждый привлекался
к самой разнообразной службе.
381
Высокий и прямой, в албанском толстом плаще, Балашов походил на восточного контрабандиста. Он неистово поносил кузнецов, которые задержали на день
рулевые петли. Огонь, словно кусок кумача, плескался
над горном, освещая сосредоточенные лица мастеров.
Кузнецы яростно доказывали, что вдвоем нельзя было
справиться с такой работой, и адмирал видел, что они
правы. Кузнецы работали от зари до зари. Адмирал приказал наладить работу посменно.
Когда они вышли из кузницы под живую падающую
сеть дождя, Балашов сказал своим жестким, как бы отвергающим всякую слабость голосом:
— Говорят, что за ненастным временем и столь плохим снабжением мы должны отказаться от мысли взять
Корфу.
Подобные разговоры шли обычно с турецкого флагманского корабля, от Махмуд-эфенди. И Ушаков вопросительно взглянул на начальника порта.
Балашов продолжал:
— Это мне сказал один турецкий офицер с корабля
Фетих-бея. Я ответил, что трусов нет на нашей эскадре.
И ежели кто-нибудь и далее будет сеять смущение, то
ему не поздоровится.
— Надо скорее приступить к штурму,— отвечал Ушаков.— Правда, тех солдат, что прибыли с отрядом Пустошкина, очень мало. Еще раз попробуем принудить
Али-пашу придать албанцев. Ежели это не удастся, будем действовать одни. Слух о том, что отряд французских судов следует в Корфу с подкреплениями, пока
не подтвердился. И я уверен, что Пустошкин, которому поручено выяснить это, даст нам знать вовремя.
Но главное — надо спешить со штурмом Корфу. Все
обстоятельства наши вопиют о том. Да-с, сударь мой,
спешить,— повторил он.
Ушаков шел туда, где на пустынном берегу, возле Гуино, ежедневно происходили ученья.
Его встретил капитан морских батальонов Скипор.
Одетый, как и Балашов, в албанский плащ, он походил
на копну сена, которая ходит по луговине. Он улыбался
382
и подмигивал Ушакову одним глазом, как будто желая
намекнуть, что они оба знают нечто такое, что для других останется вечной тайной. Поднимая разбухшими
от воды сапогами фонтаны жидкой грязи, он тотчас же
обрызгал адмиральский плащ.
— Лестницы и фашины готовы? — спросил Ушаков.
— Все, Федор Федорович, все! — тихо ответил Скипор
и опять подмигнул.
Уж если ему приказали, чтоб были готовы фашины
и лестницы, то значит они должны были быть готовыми.
От постоянного дождя искусственный ров, сооруженный для обучения матросов и солдат, наполнился до
половины водой. Высокий вал, который должен был
изображать укрепления крепости Корфу, несколько
осел, но взбираться по размякшей глине было хуже,
чем по льду. Однако примерные десантные операции
продолжались, несмотря на дожди, ветры и холод. Своих морских служителей адмирал часто обучал русской
штыковой атаке.
— Пуля — дура, штык — молодец,— часто повторял он
пущенную Суворовым поговорку.
Турки не любили штыка, они предпочитали саблю.
Но албанцы, навербованные Ушаковым на материке,
охотно учились новым приемам боя.
Стоя на холме, адмирал наблюдал, как солдаты и
матросы забрасывали ров фашинами, как они связывали лестницы, приставляли их к земляной стене, лезли
по-беличьи вверх и там принимали условного врага в
штыки.
Сквозь дождевую завесу тускло блестели огромные болота, превратившиеся в озера. По-птичьи пищала глина
под ногами солдат. Промокшие до нитки пробегали они
мимо адмирала, с черными лестницами, с которых текла
вода. По лицу Ушакова скользили холодные струи, забирались за ворот мундира, свисали с ресниц. На кончике
носа капитана Скипора то и дело появлялись капли,
похожие на стеклянные бусы.
От разгоряченных тел людей шел пар.
383
Ушаков приказывал перебрасывать через ров лестницы, класть на них доски и переправляться по ним на
другую сторону. Он имел в виду остров Видо, со множеством его рвов и траншей.
Если случалась заминка, адмирал подходил ближе и
говорил:
— Отставить! Повторить. Ежели вы будете действовать столь медленно, вы ничего не достигнете.
И матросы начинали сызнова. Голодные и мокрые,
они уставали скорее, чем обычно. Тогда Ушаков напоминал, ободряя их:
— Уже недолго, ребята. Скоро штурм! Парусник Трофим, черный, как жук, вытирая на бегу залепленное
водой лицо, отвечал:
— Для вас, ваше превосходительство, все можно. Если
примерный штурм шел удачно, адмирал высоко поднимал свою треугольную шляпу.
— Ура! Ребята! — кричал он, и над болотами в серой
мгле прокатывался многоголосый рокот.
Лейтенант Ибрагим, командовавший турецким отрядом, тоже кричал «ура», но потом неизменно спрашивал:
— Скажите, господин адмирал, в чем заключается тайна военного искусства?
— В человеке, господин лейтенант, только в нем. Научите своего солдата любить родину, верить вам, командиру, и понимать свое дело. Пусть они никогда не
будут машиной, за которую во всех случаях жизни думает
офицер.
Но лейтенант Ибрагим опускал глаза в землю. В империи османов, несмотря на все реформы султана Селима, человек стоил не дороже собаки, которая рылась в
отбросах на улицах Константинополя. А потому лейтенант Ибрагим думал, что адмирал хранит для себя тайну
своего искусства и просто не хочет ею делиться.
После учений Ушаков посещал госпиталь, помещавшийся в одном из уцелевших домов Гуино. Один этаж
занимали русские, другой — турки.
Адмирал обходил палаты, расспрашивал больных о
здоровье, мимоходом сообщал им новости.
384
Иногда он останавливался у койки раненого турка
Абдуллы.
— Ну, как твоя рана, Абдулла?
— Плоха,— отвечал матрос и улыбался. Он был доволен, что знал немного русских слов и что на несколько
мгновений становился центром общего внимания.
Ушак-паша вызывал к нему Хаким-баши и что-то настойчиво говорил ему. Потом Ушаков шел в кухню пробовать лазаретный обед.
Уставший, в промокшем мундире, от прикосновения
которого холодило спину, адмирал возвращался на корабль.
Там ожидала его опять тарелка булгура и те же размякшие, отдававшие плесенью сухари.
Он торопливо глотал их и садился за донесения и
письма. Скрипели переборки, дождь падал, как бесконечный шуршащий занавес. Упорно и однообразно шумел дождь.
Вздохнув, Ушаков погружался в бумаги. Колебался
пол, заставляя вздрагивать свечи, и по его размахам
чувствовалось, как увеличивался ветер.
«Султан может загрузить фирманами преисподнюю,
но я не получу ни одного солдата от его пашей. Они
страшатся Али-паши. Али-паша сидит в Бутринте. Он
один пришлет войска, ибо ему надо быть участником
взятия Корфу. Да, он пришлет войска, но когда. Я знаю,
он ведет переговоры с французами на всякий случай и
снабжает их мясом так же, как и меня. Пустошкина с его
кораблями долго держали в Босфоре. Уж не хотят ли
там захлопнуть ворота в Черное море? Надо спешить,
это главное».
Ушаков вставал, снимал нагар со свечей и выходил на
балкон, чтобы освежить голову, перед тем как писать
письма императору Павлу, Нельсону, Али-паше. Дождь
и холодный ветер били ему в лицо. Он стряхивал воду
с мокрых волос и снова садился работать. Еще час, полтора, и можно будет лечь.
Однако и ночи часто бывали беспокойны и не давали
отдыха. Сигнал тревоги много раз прерывал его сон. Это
385
была обычно очередная вылазка французов за фуражом
и продовольствием или новая попытка французского
корабля «Женере» прорваться сквозь блокаду.
По сигналу тревоги Ушаков выбегал на шканцы. Один
за другим вспыхивали фонари. Спускали гребные суда.
Заранее назначенные к высадке солдаты сразу словно
проваливались в расплывшуюся кругом муть. Слышно
было, как плеск шлюпок и баркасов удалялся в черную
глубь ночи, откуда доносились неясные раскаты артиллерии.
Сегодня как будто все было тихо, даже дождь перестал
шуметь.
Ушаков писал, изредка взглядывая перед собой на
длинные языки свечей. Они моргали, вытягивались,
потом вдруг начали делиться на два, на четыре, на целые
пучки. Уже не две свечи, а целые ряды их горели на столе, на полу и как будто снаружи мерцали сквозь стекла.
Ослепительный свет резал глаза и наполнил комнату
неприятным белым сиянием.
«Почему их зажгли так много? — думал Ушаков.— Ведь
могут загореться шторы».
И в ответ на его мысли небольшая искра вспыхнула на столе и, как дятел по стволу сосны, побежала по
шторе.
Ушаков хотел схватить ее и не мог подняться, таким
тяжелым томлением налилось его тело. Он хотел крикнуть, но голоса не было. А золотой дятел уже метался
под потолком.
— Корабль... корабль... горит...— пробормотал Ушаков
и, вздрогнув, очнулся от дремы.
В каюте пахло нагоревшими свечами. Шторы качались от проникавшего в щели ветра.
— Спать,— сказал Ушаков и подошел к койке.— Я уже,
бодрствуя, сны вижу. Надо, чтоб прислали мне офицера,
который знал бы хорошо языки и мог снять с меня эту
бумажную гору.
И едва он коснулся щекой подушки, как корма закачалась сильней, и все, что он думал, провалилось вместе с
ним в глухую мягкую мглу.
386
8
Зима была сырая, тяжелая. Мокрый снег заметал корабли скользким холодным покровом. Уступы острова
Видо, бастионы, каменные пояса новой крепости смутно чернели в серой мгле. Гора Сан-Сальвадор казалась
вдвое ниже. Гуино совсем не был виден.
Мебель в адмиральской каюте покрылась плесенью,
одеяло на койке стало холодным и влажным, на писчей
бумаге расползались чернила. Не выручал даже толстый
албанский плащ, хотя Ушаков редко снимал его. Все
время хотелось согреться, но согреться было негде.
Провианта на эскадре почти не осталось. Морейский
паша, несмотря на султанский фирман, отказал в снабжении. Люди голодали.
Каждое утро к адмиралу являлся с докладом исхудавший капитан Сарандинаки. Щеки его обвисли. Он будто
постарел сразу на десять лет.
Ничто не действовало на Ушакова так тягостно, как
рапорты капитана о больных. Заболевания среди экипажа не прекращались.
— Что говорит лекарь? — допытывался адмирал.— Не
тифус это?
Ушаков особенно боялся тифа.
— Лекарь говорит, что болезнь, похоже, цынготная, от
плохой пищи,— неизменно отвечал командир корабля.
— От плохой пищи! — возмущался Ушаков.— Я порой
думаю, что не столько враги, сколько наши союзники
хотят измором взять нас, чтобы мы отступились от
Корфу!..
Адмирал знал, что говорил. Союзники действительно
мешали ему, как могли. Банкирский дом Соммарива в
Палермо, который должен был выдать деньги на покупку продовольствия для эскадры, вдруг объявил себя
несостоятельным.
Впрочем, оказалось несостоятельным все Неаполитанское королевство. Подготовленный Нельсоном поход неаполитанской армии на Рим под командованием
австрийского фельдмаршала Макка закончился полным
конфузом. Несмотря на двойное превосходство в силах,
387
неаполитанская армия была разгромлена французами
на берегах Тибра. Остатки ее бежали в Неаполь с такой
быстротой, что опередили преследовавшего их противника на два перехода.
Это было большим ударом для Нельсона, который ни
на одно мгновение не сомневался в победе. Он взял на
свой флагманский корабль дорогих ему Гамильтонов,
короля Фердинанда с семьей и коронными драгоценностями. Министры и двор разместились на других судах эскадры. Все это произошло ночью с невероятной
поспешностью и в полной тайне от верноподданных.
На рассвете подняли паруса, и эскадра вышла в море,
направляясь в Палермо.
Ушаков узнал о разгроме королевской армии от неаполитанского министра кавалера Мишеру, который тотчас
прибыл к нему с письмами от Фердинанда и адмирала
Нельсона. Они просили помощи. По словам Мишеру, на
судах русской эскадры находились двенадцать тысяч русских солдат, обещанных императором Павлом королю
Фердинанду. Адмирал даже улыбнулся, услышав цифру,
названную министром. Двенадцать тысяч!.. Имей он
такое число солдат для десанта, к чему было ждать, когда
Али-паша соблаговолит прислать своих арнаутов для
участия в штурме Корфу?..
Получив исчерпывающее объяснение, кавалер Мишеру обратился к адмиралу с другой просьбой: выделить из
состава объединенной эскадры два судна и послать их в
Бриндизи, чтобы вывезти оттуда родственников неаполитанского короля. На этот счет Ушаков имел точные
инструкции из Петербурга: оберегать всех венценосцев,
чад их и домочадцев. Пренебречь инструкциями он не
мог. Фрегат «Счастливый» и турецкое вспомогательное
судно отправились за королевской родней.
Кроме того, произошло еще более неприятное событие. В одну из темных ночей, приказав поднять на
«Женере» вычерненные паруса, капитан Лажуаль
ускользнул в море под самым носом у Фетих-бея. Турки пытались свалить вину за это на своих часовых, но
Ушаков догадывался, что здесь не обошлось без участия
Фетих-бея.
388
Он немедленно сделал единственно правильный вывод. Пропустив «Женере» в море, Фетих-бей мог с таким
же успехом пропустить под покровом ночи к осажденной крепости и суда противника с подкреплениями,
если французы вздумают послать их из Италии. Такая
вероятность не была исключена после неудачного похода, предпринятого Нельсоном и Макком.
Разгром неаполитанской армии развязывал руки генералу Шампионнэ, командовавшему французскими
войсками. Значит,— справедливо полагал Ушаков,— следовало не терять больше времени на ожидание помощи от Али-паши, который упорно оттягивал присылку
обещанных солдат, не надеяться на подвоз провианта
из Турции, но поспешить с тем, для чего объединенная
эскадра три с половиной месяца стояла у Корфу. Надо
было переходить от блокады к решительным действиям
против крепости.
Мысли адмирала были так поглощены этим предприятием, что он не хотел знать никаких других дел.
Балашов часто спрашивал его:
— Что прикажете, Федор Федорович, отвечать лорду Нельсону? Кавалер Мишеру, личный представитель
короля неаполитанского, просит разрешения принять
его.
И Ушаков неизменно отвечал:
— Скажите, что все ответы и приемы я откладываю
до падения Корфу. И чем скорее она падет, тем скорее
я им отвечу.
Его первоначальная догадка о роли, какую должен
был сыграть остров Видо в судьбе Корфу, превратилась
в точный план действий. Когда план был окончательно выношен, подоспела приятная новость: две тысячи
пятьсот солдат Али-паши прибыли в порт Гуино.
Не теряя ни минуты, Ушаков распорядился созвать
военный совет.
В адмиральской каюте стало как будто суше и теплее
от людей, наполнивших ее. Ушакову было приятно увидеть вместе всех соратников, услышать их оживленный
говор. Лишения сказались на каждом из них. Офицеры
изрядно отощали, однако, в чем сразу же убедился адми-
389
рал, не утратили энергии. Балашов, казалось, стал еще
длиннее, чем был. Треугольная шляпа все так же лихо
сидела на голове Шостака, хотя сам он напоминал пузырь, из которого выпустили воздух. Румянец на щеках
Сенявина заметно потускнел.
Сарандинаки то и дело перекладывал с места на место карту Корфу и явно не хотел глядеть на Кадыр-бея и
Фетих-бея.
Турки молчали, как истуканы, сидя в креслах перед
Ушаковым. Благообразная физиономия Кадыр-бея
выражала угодливую готовность ко всему, что скажет
русский адмирал. Фетих-бей, наоборот, был угрюм.
Он ненавидел Ушакова: и потому, что последний из-за
какой-то девчонки запретил ему съезжать на берег, и
потому, что русский адмирал не желал признавать волчьих законов войны, по которым привык жить Фетихбей. «Только подумать,— мрачно размышлял турок,— за
все время похода ни одной хорошей резни, ни одного
пиастра из чужого кошелька, ни одного раба, ни одной женщины, захваченной как добыча!..» Вдобавок
Ушаков обещал отрешить Фетих-бея от командования,
если тот еще раз допустит нечто подобное случаю с
«Женере».
И, несомненно, осуществил бы угрозу, невзирая ни
на что.
Стараясь скрыть злобу, Фетих-бей избегал встречаться взглядом с глазами Ушакова.
Внимательно оглядев собравшихся, адмирал сказал:
— Французы готовят высадку на западном берегу Корфу. Вспомогательные войска к нам прибыли. Откладывать штурм больше нельзя. Силами соединенной эскадры предлагаю немедленно атаковать Видо. Мы начнем
атаку с сухого пути, на наружные укрепления Святого
Роха, Святого Авраама и Сан-Сальвадора. Неприятель
вынужден будет обратить сюда большую часть сил, и
тем облегчит нашему флоту его задачу. Видо — ключ
Корфу.
Кадыр-бей ответил неопределенно, как заправский
дипломат:
390
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]