Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Корабли идут на бастионы
.pdf
— Люди с Цериго,— доложил адмиралу Сарандинаки.
Лицо капитана сияло и как будто говорило: «Вы еще
не знаете, какой славный народ греки. Вот сейчас вы
убедитесь в этом».
У борта флагманского корабля покачивалась лодка
под парусом. В ней сидели четыре человека. У троих из
них головы были обмотаны шарфами, четвертый носил
красный шлык.
Как только последовало разрешение, рыжеусый человек в красном шлыке поднялся на палубу. Мускулистый
торс его был перехвачен полосатым поясом, за которым
торчал большой кинжал в медных ножнах. Глаза отражали энергию, суровость и одновременно лукавство.
Человек в шлыке низко поклонился адмиралу, прижимая к груди медно-красные руки со вздувшимися венами,
и что-то быстро произнес по-гречески.
— Он говорит, что слава ваша, Федор Федорович,
живет здесь уже многие годы,— перевел Сарандинаки.
Верхняя рассеченная губа капитана вздрагивала.— Он говорит, что жители Цериго привыкли любить Россию.
— Кто он? — осведомился адмирал.
— Лоцман Кеко,— сказал Сарандинаки, но сейчас же
добавил: — Таково, он утверждает, его имя.
— Тот самый, о котором вы говорили еще на Хио се? —
спросил адмирал.
Капитан Сарандинаки был офицером осторожным.
Он сначала спросил лоцмана о его родине, о его близких и друзьях. Когда оказалось, что сведения совпадают с воспоминаниями самого капитана, Сарандинаки
сказал:
— Ты узнаешь меня, Кеко?
Лоцман остановил на его лице свои быстрые глаза.
Потом взгляд его скользнул по расплывшейся фигуре
капитана. Он улыбнулся и ответил:
— Я помню, как рассек тебе губу.
— Да, да! — сказал капитан так радостно, словно это
было самое приятное воспоминание в его жизни.
Кеко снова поклонился адмиралу.
— Французы,— произнес он торжественно,— покинули
все населенные пункты острова и засели в крепостях
Сан-Николо и Капсали.
281
Сарандинаки громко повторил это по-русски, и все, кто
был на палубе, закричали «ура». Всем казалось, что бегство
неприятеля под защиту укреплений и появление посланцев населения Цериго знаменуют несомненный успех.
Крепко пожимая руку лоцмана, адмирал проговорил:
— Я радуюсь добрым чувствам жителей Цериго и надеюсь оправдать те ожидания, кои они возлагают на
союзную эскадру.
Он пригласил Кеко, Балашова и Сарандинаки в каюту
и там, когда посланцу с Цериго подали кофе, приступил
к «экзаменации». Прежде всего он поинтересовался, от
кого прислан Кеко.
Лоцман сообщил, что прибыл навстречу русскому
флоту по поручению почетнейших граждан острова
Цериго.
Ушаков тотчас отметил про себя, что почетные граждане не только не явились сами, но предпочли выразить
свои чувства устно, ибо под письмом следовало подписаться. Это, конечно, свидетельствовало не о том, что
на Цериго жили одни трусы. Такую осторожность надо
было объяснить иначе: от союзной эскадры ждали успехов, но не исключали и неудачи.
— А кто доставил вас? — неожиданно задал вопрос адмирал.
В глазах лоцмана появилась улыбка понимания.
— Меня доставили сюда рыбаки, ваше превосходительство. Они уже третий день выходят в море, чтобы
первыми увидеть эскадру. Рыбаки меня известили, рыбаки и доставили.
— Смелые люди,— заметил адмирал, улыбаясь.
Капитан Сарандинаки не хотел обижать почетных
граждан Цериго и вместо слова «смелые» перевел «добрые», что вполне было достаточно для простых рыбаков, чтобы они не очень о себе возомнили.
Ушаков придвинул карту Цериго. Он хотел проверить
сведения о крепостях Сан-Николо и Капсали. Какова
численность гарнизона, сколько орудий? Где удобнее и
лучше высадить десант?
Кеко отвечал быстро и точно. Было ясно, что он в
курсе дела и привез не только приветствия. Держался
282
он со спокойным достоинством человека, много видавшего на своем веку.
Выяснив все, что считал нужным, адмирал перешел
к советам, которые просил передать жителям Цериго,
желающим помочь союзной эскадре. Он объяснил, как
надо создавать добровольные отряды, и высказал пожелание, чтобы они действовали вместе с десантом.
Когда все вопросы были решены, адмирал распорядился снабдить Кеко прокламациями с призывом к жителям островов принять участие в освобождении их
родины. Прощаясь, он сказал лоцману:
— Благодарю вас за вашу помощь. Я бы желал встретить и далее людей столь полезных.
— Я ваш до конца, ваше превосходительство,— просто
ответил Кеко.
Парус лодки, надулся, как пузырь. Сидя у мачты, лоцман махал красным шлыком.
Моряки молчали, глядя на быстро удалявшийся парус.
Даль будущего перед ними была так же блестяща и так же
неясна, как солнечное сияние, в котором вскоре исчез
без следа парус лодки лоцмана Кеко.
13
Крепость Капсали стояла на вершине высокой горы,
состоявшей из красных утесов. Утесы были набросаны
в таком беспорядке, что всюду, куда хватал глаз, виднелись лишь острые зубья и глубокие тесные расселины.
Голые скалы и каменные стены крепости, редкие сухие
пучки травы, колебавшиеся на ветру, вызывали какуюто сонную скуку.
— Как только тут люди живут? — невольно воскликнул
канонир Ивашка, когда десантная шлюпка подошла к
берегу.
— Эй, принимай! Живо у меня! — закричал капрал,
Канониры и матросы выпрыгивали прямо в воду, торопясь выгрузить орудия.
Обхватив сильными руками медное тело пушки, канонир поднял ее на плечо. Он любил вещи, с которыми
283
имел дело. Тот единорог, к которому Ивашка был приставлен впервые, имел важный, самодовольный вид.
При откате он никогда не торопился, и колеса его скрипели солидным низким басом. Канонир очень жалел,
когда его поставили к коронаде. Может быть, в слове,
а может быть, в самом орудии было что-то легкомысленное, бабье. Коронада осталась на корабле. На берег
доставляли лишь легкие полевые орудия.
Рано утром союзный флот стал на якорь на Капсальском рейде. На юго-западной стороне рейда, словно накиданные второпях коробки, рассыпались небольшие
домики города Цериго. А на восточном берегу груды
древних развалин дремали в беспокойном сне под никогда не стихавшими ветрами.
Адмирал стоял у самой воды. Прикрывая загорелой
рукой глаза от потока яркого солнечного света, он отдавал распоряжения капитану Шостаку.
Маленький круглый Шостак приподнимался по привычке на носках, чтоб казаться выше, и слегка хрипел,
стараясь превратить свой высокий голос в баритон. Он,
конечно, понимал, что усилия эти не заставят врага трепетать перед ним, а потому недостаток внушительности
возмещал неукротимой энергией и проницательностью.
Сидя в каюте, он видел, что делается на верхней палубе,
а стоя на баке, знал, что происходит в кубрике.
Три дня назад два фрегата «Григорий Великия Армении» и «Счастливый» отделились от союзного флота и
под командой Шостака направились к острову Цериго.
На острове были две крепости — Сан-Николо и Капсали — с небольшими гарнизонами и довольно ограниченным числом орудий. Однако, несмотря на это, взять крепости было не так легко, потому что обе они, и особенно
Капсали, стояли на неприступных скалах. Маленькую
крепость Сан-Николо еще можно было бомбардировать с
кораблей, но Капсали была расположена так высоко, что
ядра до нее не достигали. Шостак начал с Сан-Николо, и,
после того как корабельная артиллерия подавила огонь
крепостных орудий, французы выкинули белый флаг.
Шостак очень гордился тем, что именно ему адмирал поручил нанести первый удар по врагу. Но та лег-
284
кость, с какой досталась эта первая победа, даже смутила
Шостака. Взяв пленных и оставив русский гарнизон в
крепости, он тотчас пошел к Капсали, где и нагнал его
союзный флот.
Когда адмирал высказал ему свое одобрение за быстрое
взятие Сан-Николо, Шостак пробормотал поспешно:
— Остров Цериго есть древняя Цитера. Здесь родилась Венера. Потому распространено любострастие.
А лю бострастие ослабляет дух воина. Развращенные сим
французы сдались, не заклепав пушек.— Он фыркнул и
повторил: — Цитера! Хитрецы эти французы!
Слушая эти рассуждения; Ушаков едва удержал улыбку. Как бы ни дался первый успех, он был необходим, а
потому адмирал был доволен.
— Ну, а здесь придется потрудиться,— сказал он, указывая на Капсали. Он наметил недалеко от крепости утес,
на котором можно было установить русскую батарею, а
немного ближе к берегу — уступ для батареи турецкой.
Грузный Фетих-бей смотрел на адмирала с угрюмой покорностью человека, которому предлагают лезть на небо.
— Вами почитается невозможным доставить орудия на
таком расстоянии через горы, ущелья и скалы,— говорил Ушаков Фетих-бею.— Мои люди докажут, что ничего
невозможного в этом нет.
Адмирал подозвал Павла Очкина.
— Орудия придется доставлять на плечах. Я знаю, ты
справишься, Очкин.
— Доставим, ваше превосходительство,— чуть покосившись на турецкого адмирала, отвечал Павел.
Подлинно невозможного адмирал Ушаков никогда
бы не потребовал. Порфировые скалы с их глубокими
отвесными ущельями показались Павлу трудной, но
вполне преодолимой дорогой.
Матросы, канониры и солдаты гренадерского батальона с орудиями, зарядными ящиками и ломами на плечах
проходили мимо адмирала. Трое босых черных греков
шли впереди, указывая, где удобнее и легче пройти. Всего греков собралось около двух рот. Они тоже готовились к приступу и подставляли свои гибкие спины под
тяжелую артиллерийскую поклажу.
285
— Как держишь? Плечо сотрешь! — сказал адмирал
молодому матросу, несшему ядра. И он поправил сильной коричневой рукой парусинную лямку, врезавшуюся
в плечо матроса.
— Сдюжаешь, Иван? — спросил Павел канонира, который прилаживался, как удобнее нести орудие.
— Да уж коли надо, так чего же говорить,— отвечал
канонир.— Сдюжаем.
Он любил свою силу и сам первый приходил в восторг,
когда его железные пальцы сгибали серебряный рубль.
Ему скоро надоело взбираться на кручи и спускаться
вниз, как это делали все. Он начал совершать рискованные прыжки. Капрал сам был не рад его азарту. Но
то, что огромная фигура канонира все время маячила
впереди, ободряло матросов.
Дорога действительно стала очень трудна. Ноги то и
дело скользили по камню. Упершись подошвой в выемку,
надо было очень осторожно и тихо переносить с одного
места на другое свое тело и тяжелый груз. Соразмеряя
шаги, выбирая камни, на которые можно было бы опереться, Павел наблюдал, как ползком, осторожно съезжая вниз, двигались впереди и за ним его канониры.
Потом едва заметная тропинка опять уводила вверх,
и тогда он видел выше себя то подошвы, то руки, то
мешок, готовый скатиться ему на голову. А под ним все
дальше проваливалась синяя кайма залива и корабли, у
которых словно обрубили мачты.
Стены крепости вырастали среди голых камней четкими, ясными линиями. Мотались на ветру пучки трав,
росших на вершине стен, словно волосы на чьем-то упрямом лбу. Павел не сразу догадался, что это не трава,
а тощие кусты. До крепости было еще не так близко.
Предстоял спуск в ущелье, где с камней, точно слезы из
глаз, капала вода. Потом начался опять подъем и снова
спуск. Но и тут, как во всем, Павел хотел быть первым.
Он всегда хотел быть первым на том долгом пути жизни,
который выбрал много лет назад.
Канониры остановились и, поминая то Бога, то черта,
то родителей, спорили о том, как лучше спускать пушки. Павел поспешил к ним, но встретил неожиданное
286
препятствие. По узкой каменной тропке, балансируя и
руками и всем корпусом, взбирался канонир Ивашка. За
ним, тяжело дыша, докрасна опаленный ветром, карабкался капитан Шостак.
Путь был для него много трудней, чем для матросов.
Манжеты его уже изорвались, в мундир въелась красноватая порфировая пыль. Ухватившись за шершавую
выбоину, Шостак пытался занести ногу на крохотный
уступ. Но ноги его были коротки, и отшлифованная камнем подошва скользила. Поняв, что он мешает Павлу
пройти, Шостак сделал отчаянное усилие подкинуть
свое тело, но нога его сорвалась, и он скатился на несколько шагов вниз, ободрав колени и сильно ударившись о камень подбородком. Боль привела его в полное
бешенство.
— Проходи! — крикнул он Павлу.
— Э-о! — соболезнующе отозвался Ивашка, несмотря
на двенадцать лет службы, постоянно забывавший казенные слова.— Пособлю сейчас.
— Пошел прочь! Ступай! Скотина! Боров! Чертова
табакерка! — заревел Шостак, сплевывая кровь.
— Ничего! Со всяким бывает,— успокаивал его канонир, входя в положение человека, который был так мал,
что едва доставал ему до плеча.
Он покрепче уперся ногами, чтоб пушка не рванула его вниз, и протянул Шостаку большую крепкую ладонь.
— Упритесь, ваше высокоблагородие,— сказал он.
— К черту! Нянька тоже! — орал Шостак. Он не мог
допустить даже мысли, чтоб его, такого лихого командира, кто-то волок, как куль с овсом.
— Простите, ваше высокоблагородие,— сказал Павел,
делая вид, что хочет обогнать командира.
Он незаметно подставил свое колено так, чтоб Шостак мог на него опереться. Офицер взлетел на уступ и,
ободренный неожиданным успехом, более благожелательным и веселым голосом крикнул:
— Вперед, ребята! Молодцы!
Когда капрал Очкин добрался до места будущей батареи, Ивашка уже встретил его с котелком в руках. В ко-
287
телке плескалась чистая холодная вода. Ивашка никогда
по собственному почину не оказывал услуг начальству,
боясь, как бы товарищи не подумали, что он «подлещается». Его дружеская заботливость доказывала, что он все
еще считает Павла своим человеком и что капрал уж не
так далеко продвинулся по служебной лестнице. И Павел
отказался от котелка, хотя ему очень хотелось пить.
Пока устанавливали батарею, незаметно скатилось
за море солнце. Ущелье, где бежала вода, наполнилось
туманом, как дойник молоком. Синевато-белый пар так
и клубился под ногами. Павел оглянулся на рейд, где
стояли корабли, и удивился тому расстоянию, которое
прошел. Недаром так уныло повисли усы у турецкого
адмирала. Его артиллеристы только еще добрались до
утеса, и, вместо того чтоб устанавливать орудия, стояли
на коленях и припадали к земле. Могли бы кончить дело,
тогда и молиться.
Павел сам молился утром и вечером, но он редко думал о Боге в другие часы дня. Глотая холодную кашу, он
вспомнил о дошедшем до него слухе, будто бы солдатам
и матросам будут давать орден Святой Анны. Орден этот
жаловали только офицерам, но лейтенант артиллерии
дал понять Павлу, что будут награждать и солдат. Капрал
с удовольствием думал сейчас о том, что за сегодняшнюю
операцию он может рассчитывать на награду. Недаром
адмирал подзывал его сегодня к себе, чтоб пристыдить
турка. А уж адмирал не забывал людей, которых ценил.
Павел усмехнулся, не переставая есть. Придет его час,
когда и он станет настоящим человеком. Тогда Ивашка
уж не поднесет ему свой котелок.
Уставшие за день канониры не заметили, как пролетела ветреная, полная шорохов ночь.
А как только первые проблески света коснулись высоких стен крепости, капитан Шостак поднялся со своего
холодного каменного ложа. Припадая на посиневшую от
ушиба ногу в разорванном чулке, он встал во весь рост
и нахлобучил на затылок смятую треуголку.
— Будить! — по обыкновению коротко приказал он.
И еще не успело заалеть небо, как первый залп орудий
докатился до города Цериго.
288
Крепость Капсали оделась дымом и каменной пылью.
Сначала залпы следовали один за другим с разными промежутками, потом, то отставая, то нагоняя, путая их ритм,
к ним присоединялись раскаты турецкой батареи.
С первыми лучами солнца им ответили батареи крепости.
Очкин безошибочно и точно направлял огонь своих
орудий. Он сохранял уже в течение многих лет славу
самого бравого артиллериста по быстроте и меткости
стрельбы. Он муштровал орудийную прислугу до одури,
и люди работали у него, как машины.
— Не жалеешь ты людей, Павел,— не раз говорил ему
парусник.
Но Павел не жалел и себя, а потому совесть его была
спокойна.
— А людей, Трофим Ильич, не для жалости во флот
берут,— отвечал он, твердо уверенный в несомненном
превосходстве своего практического разума над пустым
и ненужным мечтательством парусника.— Ежели б у нас
богоугодное заведение по морям плавало, а не боевой
корабль, то и я бы для спасенья души постарался.
Парусник умолкал, не желая продолжать разговора с
человеком, слишком ясно показывавшим, что мнения
его сложились окончательно.
Французские ядра осыпали капрала и канониров красными колючими осколками порфира и ссохшейся землей. Разрывались бомбы, и камни летели вниз, гремя и
подскакивая по уступам горы. Ветер горячими рывками
хлестал по телу. Далекая гладь моря блестела и переливалась, как жидкое стекло.
Подбежавший солдат позвал Павла к капитану. Адмирал приказал усилить батарею новыми орудиями. Их
уже поднимали на утес. Вероятно, Павла звали, чтоб он
распорядился их установкой.
Придерживая рукой сумку, капрал побежал на зов.
Надо было спуститься в небольшую расселину и потом
снова подняться туда, где расположился командный
пункт.
В ту минуту, когда Павел спрыгнул в расселину, над
головой его послышался знакомый свист. И в следующее
289
мгновение прямо перед ним, в двух шагах от его тела,
упала и завертелась, как волчок, разрывная бомба.
Капрал ясно видел ее дымящееся горячее «очко», вращавшееся перед ним, точно чей-то яростный, выкатившийся из орбиты глаз. Хвост белых кудрявых завитков
тянулся от запальника, свиваясь в кольцо, и бомба с зловещим шипением подкатилась под самые ноги Павла.
Тут не было спасения. В узкой расселине, как в мышеловке, не за что было укрыться, некуда спрыгнуть или
убежать. Тошная, горькая муть вокруг заволокла весь
мир, и Павел, как в тумане, увидел в сияющей щели кусок
залитого солнцем рейда, темные корпуса кораблей и
нестерпимо сверкавшую воду. «Вот и конец всему»,— подумал Павел с каким-то стремительным, уже вырвавшимся из времени и жизни спокойствием. Но он привык
мгновенно соображать, мгновенно делать.
В ту же секунду тело его напряглось и сжалось, как
пружина. Павел наклонился, схватил бомбу обеими руками и с неведомой дикой силой бросил ее в эту висящую
в темном тумане, сверкавшую солнечную щель. Почти
тотчас же раздался взрыв и за ним грохот камней, катившихся по косогору.
Павел стоял еще с поднятыми руками, вытянутыми
вперед при броске бомбы. Он понял, что скинул свою
смерть и что это она в бессильном бешенстве гремит
по камням, скатываясь к невозмутимому, спокойному,
как небо, морю.
— Молодец, Очкин! — услышал он среди наступившей
тишины голос капитана Шостака и, подняв голову, увидел бьющийся на ветру офицерский плащ.
Шостак стоял на уступе скалы, куда должен был подняться капрал, и махал ему шляпой. Только сейчас Павел
почувствовал, как горят его сильно обожженные руки и
как мягкими порывистыми толчками бьет в груди сердце.
— Молодец, Очкин! — кричал Шостак.— Орел, Очкин!
С такими мы сто Капсалей возьмем. Смотри, твоя работа.
Он указал выбравшемуся из расщелины капралу на
стены крепости. Белые флаги бились в синем небе над
290
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]