Файловый архив студентов. Файловый архив студентов.
1327 вузов, 5493 предметов.
/ Регистрация
FAQ Обратная связь Вопросы и предложения
Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Башкирский Государственный Аграрный Университет
Предмет:
[НЕСОРТИРОВАННОЕ]
Файл:

Корабли идут на бастионы

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
06.09.2026
Размер:
1 Мб
Скачать
☆
на гребешок удода. Шостак был противником всего, что изменяло обычаи екатерининского времени. Он смеял­ся над новыми мундирами и косами и, в противополож­ность Пустошкину, высказывался так решительно, что Ушакову не раз приходилось его останавливать.
В глубине комнаты, покусывая нижнюю, надменно
выставленную вперед губу, сидел капитан Сенявин.
Не было только старого боевого товарища и лихого капитана Саблина. Отыскав в пыли архива старое дело о дуэли Саблина с пехотным офицером, Мордвинов дал ему ход. Само по себе дело не сулило Саблину слишком больших неприятностей. Но так как он принадлежал к ярым приверженцам Ушакова, мордвиновцы, почти сплошь заполнявшие Черноморское адмиралтейское правление, встретили его с явным пренебрежением и намерением «утопить». Саблин понял это и наговорил дерзостей не только членам правления, но и самому Мордвинову. Оставаться на службе было после этого не­возможно, и он подал в отставку. Она была немедленно принята. Адмирал Мордвинов лишний раз подтвердил престиж законности, а адмирал Ушаков потерял одного из лучших своих офицеров.
Ушаков привыкал к людям и не умел быстро их за­бывать, а потому отсутствие Саблина вызывало в нем новый порыв неприязни к Мордвинову.
— Приступим, государи мои,— сказал Ушаков, глядя, как Балашов вешает на доску схему сражения.— Нам предстоит сегодня исследовать баталию у мыса Сент­Винцента между гишпанским флотом под командовани­ем дон Жозефа де Кордовы и английским флотом под командованием адмирала Жервиса.
Каменный слог присутственных мест несколько об­легчал Ушакову начало его речи, подавлял волнение, которое он неизменно ощущал, приступая к занятиям.
— Дон Жозеф де Кордова имел двадцать шесть кораб­лей, в их числе семь стопушечных и одиннадцать фрега­тов. Адмирал Жервис имел пятнадцать линейных кораб­лей, в их числе шесть стопушечных, четыре фрегата и два корвета. Силы, как видите, государи мои, неравные, поелику гишпанцы были в столь превосходном числе.
211
— Как турки с нами! — воскликнул Шостак. Ушаков, пропустив эти слова мимо ушей, продолжал: — Гишпанцы, уверенные в своем превосходстве, шли
без ордера
1
. Они не предполагали вступать в бой, хотя крейсеры донесли им о близости неприятеля. Дон Кор­дова полагал, что англичане не посмеют со своими си­лами напасть на него. Вот, государи мои, чего флагману никогда не следует полагать.
— Калиакрия! Саид-Али! — снова воскликнул Шостак.
А Ушаков добавил:
— Дон Жозеф де Кордова в сем случае проявил себя, как...— Ушаков искал сравнения и совсем неожиданно для всех и для себя самого прогремел: — Как туфлей!
— Совершенно точно,— комментировал вполголоса неугомонный Шостак.
— Осмотрительность, хорошая разведка, уменье всег­да быть готовым к отражению неприятеля — вот усло­вия, при которых не может быть туфлейства,— настав­лял слушателей Ушаков.— В то время как дон Кордова полагал, Жервис построил свои корабли в две колонны, приказал им приготовиться к бою и держаться, имея ут легарь на гакоборте
2
. Это было перед самой ночью. А ут ром оказалось, что гишпанская эскадра разделилась на два отряда: один из девятнадцати, другой из шести кораблей, чего сам Кордова никак не ожидал. А Жервис имел две сжатые линии, готовые к нападению. Посему, государи мои, и превосходная гишпанская арифметика была вскорости посрамлена.
— Арифметика давно посрамлена в бою русскими!
Вами! — уже не таясь, воскликнул Шостак.
— Капитан Шостак, я не брал вас в комментаторы.
Прошу поумерить ваш пыл.
Шостак усмехнулся и еще лише заломил на затылок
парик.
— Орлы российские никому не уступят первенства! Капитан Елчанинов шепнул на ухо Сенявину: — Сии и подобные предерзатели когда-нибудь пожа-
леют о словах своих.
1
Схема расположения частей флота в походе.
2
Тесно сомкнутой линией.
212
Но Сенявин громко и отрывисто ответил:
— В таком случае я желаю разделить их судьбу, ибо успехи российского флота почитаю для себя превыше всего.
Сенявин принадлежал к ближайшим друзьям адми­рала Мордвинова и почитался в Севастополе идейным главой мордвиновского лагеря. Слова его на этот раз весьма расстроили Елчанинова, ибо явно доказывали, что в некоторых вопросах адмирал Ушаков имел влия­ние даже на своих противников. «Все они одинаковы, эти гордецы»,— со злобой подумал капитан.
Ушаков говорил, стараясь быть сдержанным:
— Жервис, государи мои, усмотрев, что гишпанский флот разделился, в сей раздел и двинул свои корабли. А Кордове пришлось подумать, как исправить свое «туфлейство». В бою на размышление порою отпущен единый миг. Дон Кордова имел весьма плохие коман­ды и распущенных офицеров, но голова у него все же работала, государи мои. Усмотрев, что Жервис хочет прорезать его линию, он повернул оверштаг
1
и сам стал
заходить, чтобы отрезать арьергард противника.
— Прорезывание неприятельской линии и нарушение линейного строя — деяние не столь новое,— громко под­твердил Сенявин, окончательно посрамляя свое непи­саное звание главы мордвиновского лагеря.
— Да, сей прием был употреблен адмиралом Роднеем в бою при Минорке,— кивнул головой Елчанинов.
Балашов сказал злым и негодующим голосом:
— Да! Это не ново! Приемы эти были уже потреблены нами, русскими.
— А Фидониси? Керченский пролив? А Калиакрия? — восторженно воскликнул Шостак.
Балашов, ломая гусиное перо, продолжал:
— Я не понимаю, почему у нас, в нашем отечестве, вся слава отдается на откуп господам Роднеям да Жер­висам.
— Кстати, и не Родней вышел из линии, а его капитан Дуглас,— вставил Сенявин.
1
Поворот судна, идущего под парусами, против ветра.
213
Командир корабля «Мария Магдалина» капитан пер­вого ранга Сарандинаки беспокойно завозился на сво­ем месте. Он принадлежал к тем, кто хотел сохранить одинаково хорошие отношения с обоими лагерями, но никак не мог придумать, что бы такое сказать, чтобы их помирить. Он только почесал свою мохнатую бровь и с еще большим усердием стал записывать, в чем заключа­лись ошибки дона Жозефа де Кордовы.
— Мне хотелось бы знать, Федор Федорович, почему мы молчали о наших победах, которые столько бессмерт­ной славы принесли россиянам? — бросая куски сломан­ного пера, спросил Балашов.— Хотя бы ваши баталии с турками...
— Тише, государи мои,— сказал адмирал.— Тише! Мо­ряк прежде всего должен подчиняться дисциплине и быть сдержан в своих страстях. Никто не запрещает вспоминать о наших успехах и о наших недостатках. Сегодня же мы должны разобрать ход баталии у мыса Сент-Винцента.
Ушаков решительно ударил указкой по схеме и голо­сом, оживленным и громким, каким командовал в бою, сказал:
— Война на море изменила существо свое, и мы, русские, в меру сил своих внесли в нее нечто новое. Маневр, сконцентрированный удар, действие соглас­но обстановке, а не мертвая линия баталии, которую нельзя нарушить. Не страшиться смерти — привычное дело солдата. Не бояться новизны — для сего надо более высокое мужество. Старые принципы сломлены нами у Фидониси, у Еникале, у Гаджибея, у Калиакрии. Рас­смотрим же, государи мои, что нам удалось сделать, а также и то, чего мы не сумели или не могли достигнуть. А потом сравним и то и другое со славной баталией ад­мирала Жервиса.
И перед офицерами за краткими строгими словами адмиральского обзора встало их недавнее боевое про­шлое.
...Жаркий июльский день у острова Фидониси. Не­большая русская эскадра и огромный турецкий флот, легкие обводы и быстрый ход его судов. Сверкающие по-
214
золотой кормы флагманских турецких кораблей. Свист горячего ветра среди парусов. У турок было семнадцать линейных кораблей и десять фрегатов. У бригадира Ушакова — два линейных корабля и восемь фрегатов, из которых только два имели дальнобойную артиллерию. Согласно правилам морского боя Ушаков должен был уклониться от сражения, но он смело повел эскадру на­встречу неприятелю. Полагалось вести артиллерий скую дуэль кораблю с кораблем, но бригадир Ушаков и тут поступил по-своему. Он знал слабость врага и главный удар нанес по флагману.
Турки бежали.
...Туманное утро у Керченского пролива. Большой ту­рецкий флот с массой десантных войск шел к Тавриде. Находясь под ветром, Ушаков вступил в бой под паруса­ми, хотя правила требовали, чтоб флот сражался, стоя на якорях. Опять-таки ломая старые принципы морской тактики, Ушаков выделил резерв из фрегатов для удара по флагманскому кораблю противника. И когда в разгаре сражения ветер переменился, адмирал воспользовался этим и приказал сделать поворот оверштаг. Он встал со своим кораблем во главе линии, а другим кораблям дал сигнал становиться в кильватер, не соблюдая порядка номеров, что было запрещено морскими уставами всех западных государств... Артиллерия докончила дело.
Турки опять были разбиты и опять бежали.
...В старом магазейне с маленькими низкими окнами стоял разноголосый шум. Каждый из слушателей имел такой запас воспоминаний, с таким упорством доиски­вался смысла любого тактического момента, что никто не заметил, как шло время.
Когда Шостак взглянул на схему, висевшую на доске, она почти исчезла в сумерках и походила на снежное поле, а срезанные с одной стороны закругленные ром­бы, изображавшие корабли, напоминали следы чело­веческих ног.
— Закончим, государи мои. Мы и так захватили лиш­них два часа,— сказал Ушаков.
— А Гаджибей? А Калиакрия? — не унимался Бала­шов.
215
— Эти баталии мы разберем следующий раз, попутно
с разбором сражений Сюффрена или Рюйтера.
Разгоряченный и удовлетворенный адмирал вышел из магазейна. Он спускался к морю, когда услышал, что кто-то торопливо его догоняет.
— Федор Федорович! — послышался позади голос Се­нявина.
Ушаков замедлил шаги, чтоб дать возможность капи­тану догнать его.
— Чем могу служить, государь мой?
Сенявин ответил не сразу. Он шел рядом с Ушаковым и кусал снятую с руки перчатку.
— Я не все могу понять,— вдруг произнес он.— Про­стите меня, Федор Федорович, но я хотел передать вам одну скорбную для всех россиян весть...
Губы адмирала сразу побледнели. Он почему-то поду­мал, что это была весть о Непенине. Но она не могла быть скорбной для всех россиян, поскольку немногие о нем знали.
— Говорите! — кивнул он, беря Сенявина за плечо.
— Государь император сослал фельдмаршала Суворова в его имение под надзор.
Ушаков отшатнулся от Сенявина, как от привиде­ния.
— Что? Что вы сказали? Фельдмаршала Суворова?..
— Да, Федор Федорович. Сей гений не вынес прусской методы и осмеял ее перед лицом государя. Говорят, он сказал: «Пудра — не порох, букли — не пушки, косы — не тесак, я — не немец, а природный русак».
— Да, да, это верно, он истинный россиянин. Он не подобен нам...— пробормотал Ушаков.— Прошу вас, Дмитрий Николаевич, простить меня. Я очень благо­дарен вам.
И Ушаков, расставшись с Сенявиным, быстро зашагал по камням.
Он не чувствовал уже того подъема, который он толь­ко что испытывал на занятиях с офицерами. Опять все было темным, непонятным и бессмысленным, как в ту ночь, когда он простился с Непениным.
216
2
То глухое одиночество, которое окружило Ушакова после ареста Непенина, углубилось еще больше изве­стием о ссылке Суворова. Адмирал понял, что как нет на свете совершенных людей, не будет и совершенных монархов. «Не надейтесь на князи земные»,— повторял он про себя и уже не ждал ничего хорошего ни от но­вого монарха, ни от кого другого. Даже обыкновенные люди, с которыми ему приходилось иметь дело, вместо прежних удовлетворительных качеств стали обнаружи­вать качества дурные.
Дурного в людях открывалось так много, что вся их природа невольно представлялась злой, темной и склон­ной к преступлениям. Отношения Ушакова к Мордвино­ву и его окружению приняли настолько ожесточенную форму, что порой Ушаков подумывал подать в отставку. Ему казалось, что нет никакой возможности служить с такой насквозь прогнившей камарильей
1
.
В отставку он, однако, не подавал, а, напротив, с осо­бым страстным упорством занимался множеством дел, которым, к его счастью, не предвиделось конца. Адми­рал чаще чем обычно выходил с флотом для эволюции. Он никому не давал пощады на ученьях и с упрямой су­ровостью распекал за нерадение. Ушакова теперь редко видели веселым, да и то только в море. А на берегу он был еще придирчивее к испорченному и ленивому че­ловечеству, об удобствах и здоровье которого, вопреки всякой логике, имел неусыпное попечение.
Больше всего Ушакова беспокоили низкие берега Ко­рабельного и Киленбаночного заливов. Там от застояв­шейся воды шли такие ядовитые, полные удушливых миазмов испарения, что приходилось каждые три дня сменять рабочих. И вот низины были засыпаны, а бере­га укреплены камнем. Городу требовался водопровод, и от горных источников проложили трубы. Строились казармы, дороги, создавались рынки. В одной из балок, которая так и получила потом название «Ушаковой бал­ки», был разбит сад для гуляний, а в бывшем доме адми­рала Макензи открыт театр.
1
Группой придворных интриганов, советников короля.
217
Все это делалось под руководством адмирала. Но кончая одни дела, он находил новые. Так, он затеял большую тяжбу с купцами, поднявшими цены на мясо. Ушаков вызвал к себе членов городского магистрата и командиров кораблей. В присутствии адмирала они обличили купцов в недобросовестности и жадности. Сам Ушаков в выражениях очень страстных и не совсем умеренных пригрозил купцам, что в случае их упорства он обратится к высшим властям. Купцы сбавили по ко­пейке на фунт, но на другой же день прекратили убой скота. Несмотря на обращение Ушакова к начальнику края, так и не удалось добиться, чтоб купцы продавали населению мясо «по такции». Это еще больше убедило адмирала в том, что среди людей мошенников стано­вится все больше. Но, потерпев поражение в борьбе с купцами, Ушаков с еще большей горячностью продол­жал работу по устройству города.
На осушке болот, на постройках причалов и зданий Ушаков забывал о своем одиночестве, о горечи несбыв­шихся надежд и даже о людских пороках. Но самым тя­желым временем были для него вечера, когда матро­сы, заменявшие рабочих, уходили в казармы, офицеры спешили к своим семьям и занятиям, а для адмирала наступали часы, когда он оставался наедине с собой. Он, никогда не замечавший, что именно ему подают на ужин, теперь иногда швырял вилку и нож и кричал на Федора и повара, что они распустились и вместо барани­ны потчуют его старыми подошвами. В кабинете, когда он начинал по привычке ходить от двери до окна, в нем закипал уже какой-то неопределенный, ни к чему не от­носящийся, но готовый ухватиться за что попало гнев.
Адмирал начинал припоминать все обиды, нанесен­ные его самолюбию в течение всей его жизни. А так как жизнь была длинная, то и обид насчитывалось немалое количество. Они осаждали Ушакова, словно волчья стая одинокого путника. Он переживал их заново, негодовал, что лет пятнадцать или двадцать назад говорил не те слова, какие нужно, что недостаточно стойко боролся с людьми, виновными в нанесении ему оскорблений, и незаметно от прошлого возвращался к настоящему.
218
Он вспоминал о том, что еще не получил ответа от Чер­номорского адмиралтейского правления на свое представ­ление о награждении командиров судов за их усердие на пользу флота и отечества во время последнего крейсерс­тва. А также и о том, что заведующий артиллерийской частью правления Геринг свои требования и повеления направляет непосредственно артиллерии капитану Юха­рину, минуя его, командующего флотом, что, без сомне­ния, оскорбительно для достоинства командующего.
И, не думая о том, что он делает, Ушаков садился к столу и начинал писать рапорт в Черноморское адми­ралтейское правление с жалобой на Геринга, на Морд­винова и других членов правления.
Писал он долго и подробно, упоминая, что когда «озарит свет истины, откроются все обстоятельства, равно и о том, что как и чем основано и производится таковым малым иждивением почти из ничего при всех величайших во всем недостатках и неимуществах соде­лываемое, а прочее всеми приискиваемыми средствами сохраняющееся». Слова оказывались вязкими, казенны­ми, ими трудно было выразить несомненную для него истину, что «когда возникнет справедливость в подроб­ности, окажутся попечительные старания мои по флоту и порту». И ему не казалось странным, что он говорит об озарении истиной и о справедливости людям, кото­рых считал лакеями и прожженными интриганами. Не чувствовал и того, что, обращаясь к ним с жалобой на нанесенные ему «оскорбительности», он прежде всего оскорбляет сам себя. Но в том душевном состоянии, которое им овладело, все как-то спуталось, и его ясный ум блуждал в потемках. Он не удержался и от того, чтоб не подпустить шпильки одному из самых ничтожных людей, такому, как цейгмейстер Геринг, отмечая, что тот действует, «яко самовластитель». Свой длинный рапорт Ушаков адресовал в Черноморское адмиралтей­ское правление, как бы вовсе не понимая, что жалуется Герингу на Геринга и Мордвинову на Мордвинова.
Рапорт не принес Ушакову облегчения. Он уныло подумал о том, как проходили когда-то вечера с Непе­ниным, как говорили они о больших вещах, больших
219
задачах и как вольно и широко текли их мысли. Тогда самые обыкновенные люди были лучше, и верилось, что будущее станет прекрасным. А теперь остались одни мордвиновы и геринги.
Адмирал потушил свечи, оставив только одну. Он на­меревался идти спать, чтоб отделаться и от уныния и от всего Черноморского адмиралтейского правления. Но вошел на цыпочках денщик Степан и доложил, что прибыл его превосходительство контр-адмирал Пустош­кин и просит принять его.
«Ах, некстати!» — подумал Ушаков, но сказал вслух:
— Проси!
Он чувствовал к Пустошкину то дружеское расположе­ние, свойственное людям, сидевшим вместе на школь­ной скамье, которое, однако, не всегда делает людей по-настоящему близкими. Хотя они и говорили во вне­служебное время на «ты», но из попытки их называть друг друга: «Ты, Павел, ты, Федор» ничего не вышло.
Контр-адмирал Пустошкин вошел своей спокойной, неторопливой походкой. Он крепко пожал руку Ушако­ва, поправил парик и, аккуратно подкинув кверху жест­кие фалды мундира, чтоб не измять их, присел к столу.
С тем же спокойствием он оглядел чернильницу, пе­рья, песочницу и поднял на Ушакова ясные светлые глаза.
— Ну, вот я и вернулся из шумного Николаева к нашим тихим пенатам,— сказал он.
Ушакову всегда нравилось спокойствие Пустошкина и то его особенное свойство понимать всех, которое ад­мирал считал беспристрастием. Но теперь это свойство показалось Ушакову простым безразличием к людям и к тому, что они делают. Даже противопоставление шум­ного Николаева тихому Севастополю неприятно резну­ло его слух. «Сейчас он начнет рассказывать; кто куда перемещен, кто получил пенсию, а кто — увеличенное содержание»,— подумал Ушаков и не ошибся.
Пустошкин затем и явился к нему так поздно, что счи­тал своим долгом как можно скорее сообщить все самые важные известия. А самые важные известия, по мнению Пустошкина, состояли в перемещениях и назначениях в
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
Помощь Обратная связь Вопросы и предложения Пользовательское соглашение Политика конфиденциальности