Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Корабли идут на бастионы
.pdf
острыми каменными зубцами. Враг просил пощады,
сдавался на милость осаждавших. Тишина, услышанная
Очкиным, была в самом деле тишиной, так как орудия
русских и турецких батарей уже смолкли. Капитан Шостак стоял в своем развевающемся плаще на большом
камне, ожидая французского парламентера.
И капрал артиллерийской службы, забияка и твердый
хозяйственный человек Павел Очкин, вдруг почувствовал, что в жизни есть что-то более важное и неизмеримо
ценное, чем деньги, дома, чины и все то, на что обычно
расходуется и чем повседневно заполнена хлопотливая
человеческая душа...
Но Павлу некогда было думать о себе. Следовало готовиться к возвращению на корабль, все собрать, привести в порядок, чтоб ничего не растерять из артиллерийского снаряжения.
Но прежде чем приступить к сборам, Павел и другие
артиллеристы присутствовали при разговоре Шостака
с небритым, черным, как галка, парламентером. Никто,
кроме Шостака, не понимал, что говорит француз, то и
дело вздымавший руки к небу.
Матросы и канониры, которым не раз внушали, что
якобинцы не веруют в Бога, с удивлением наблюдали за
его жестикуляцией.
— Может, уверовал с перепугу,— высказал предположение Половников.
Оказалось, однако, что парламентер боялся не Бога, а
турок и умолял Шостака защитить сдавшийся гарнизон
от кровожадных галонджи.
Шостак заверил его честью русского офицера, что
никому из пленных не будет нанесено ни малейшей
обиды.
Француз несколько раз поклонился, причем его длинные масленые волосы совсем закрывали его лицо, оставляя на виду только птичий горбатый нос.
Однако пушки оставались на своем месте, пока не
была подписана капитуляция.
Шостак подмахнул ее зигзагообразным росчерком,
хотя ему лично один параграф ее определенно не нравился. По этому параграфу французскому гарнизону раз-
291
решалось возвратиться на родину «под честное слово»
не воевать против России — солдатам в течение года,
офицерам до конца войны.
«Излишнее снисхождение к этим канальям! — думал
Шостак.— О-ох! Не верю им!»
Но таково было приказание адмирала, и изменить
его Шостак не мог.
Французы вышли из крепости и перед фронтом русских и турецких солдат сложили свое оружие. Как и
парламентер, они кланялись и благодарили за человеколюбивое обращение. Они просили передать их благодарность русскому адмиралу.
Когда кончилась эта церемония, Шостак позвал двух
русских и двух турецких офицеров, чтоб принять оставленное французами военное имущество. Павлу и его
канонирам под руководством лейтенанта артиллерии
было приказано осмотреть пушки, подсчитать ядра и
бомбы и другие артиллерийские запасы.
Шостак делал быстрые заметки в своей записной
книжке, поставив одну ногу на камень, причем колено
служило ему вместо конторки.
Канониры, помогавшие Павлу Очкину, скоро заметили, что их капрал стал менее грозен и даже один раз обменялся с ними шуткой, чего никогда раньше не делал.
Канониры приписали это успеху сегодняшнего дня, так
как за участие во взятии первой крепости и проявленное
геройство Павлу, несомненно, дадут награду.
Но Павел на этот раз не думал о награде, как казалось
ему самому, оттого, что все мысли его были заняты пушками, ядрами, банниками, фитилями и десятками других вещей, которые надо было проверить и привести
в порядок.
Все эти дела задержали десантный отряд до темноты,
и ночь артиллеристы провели на суше.
Павел лежал на теплой земле, положив под голову
шапку.
Среди утесов посвистывал ветер, трепал волосы, забирался под фуфайку. Шептались друг с другом о своей
тревожной жизни сухие ветви кустарника, которому
ветры не давали покоя. Над крепостью раскинулись
292
звезды, крупные, яркие, похожие на горящие угли. От
нагретых за день утесов веяло зноем.
Собравшись в кружок, артиллеристы негромко, чтоб
не мешать спать другим, вели беседу.
Стало известно, что адмирал установил в городе новую власть. И многих это очень интересовало. Кто-то
рассказывал в темноте:
— Купцы и дворяне выбрали начальников, а во главе
всех — архиерей.
— Архиерей? Ишь ты, какой проворный! — узнал Павел Очкин голос канонира Ивашки.
— Ну уж, братцы, это дело не поповское островом править. Поп, знай свои святцы! — сказал Половников.
— Да вы слушайте, ребята! — перебил его рассказчик.—
Не в попах дело, а в том, что здесь жители сами себя
выбирают. Без начальства значит.
В голосе рассказчика звучало безмерное удивление.
— Нам нельзя без начальства. У нас народ другой,—
отозвался кто-то.
Но Павел больше не слушал. Он полагал, что рассуждать о правлении — дело адмирала. Сам Павел и канониры этаким делам не обучены. Может быть, и жалко, что
не обучены, да выше головы не прыгнешь.
Очкин улегся поудобнее, но сон не шел. Встала перед
глазами освещенная солнцем расселина между утесами.
Павел снова увидел бомбу с ее «очком» и кудрявым дымом, услышал противный шипящий звук.
«Пронесло, и слава богу,— подумал он, зевая.— Не раз
бывало. Все от случая».
И ему почему-то вспомнился Севастополь, зимняя работа над прокладкой труб для водопровода и то, что водопровод так и не успели кончить. Мелькнуло румяное,
как спелый персик, личико сына. Небось спит сейчас
под отцовской шинелью и сосет маленький кулак. Потом
словно пролетела среди звезд деревня, где оста лись когда-то дед и мать. Павел не знал, умерли они или живы,
и редко о них думал. А в эту ночь на чужом острове,
среди южного моря, под горячим незатиха ющим ветром, Павел вспомнил о них с какой-то хорошей глубокой
грустью. Ему хотелось еще и еще думать о них, о сыне, о
293
Севастополе и думать вместе, не разделяя одно от другого. Единственно, о чем он ни разу не вспомнил, это
о своем новом доме, на постройку которого положил
столько трудов.
14
Никое Алеку любил после работы выкурить трубку, но
табак стал так дорог, что Никое заменил его коринкой и
жевал ее до отвращения. Да только и оставалось, что жевать коринку. До сих пор Алеку видел смысл своей жизни
в работе, а теперь она стала не нужна ни ему, ни Спиридону Форести, у которого он арендовал землю. Никто не
покупал коринку. На нее не было никакой цены.
Вечером, когда гроздья винограда стали влажными, а
далекий прибой зазвучал в тишине звонче, нежели днем,
Никос, как всегда, отправился к соседу Нерадзакиасу.
Нерадзакиас любил солнце. Он целые дни работал на
винограднике под его палящими лучами. Ему казалось,
что жгучее тепло, пронизывая кровь, делает легче его
изуродованное тело. Если он не работал, то сидел на
камне, закинув назад голову, похожий на большую нахохлившуюся птицу. Длинные черные волосы падали на
его горб. В светло-карих глазах то пропадали, то появлялись золотистые искры. Игра их отражала постоянную
желчную усмешку.
В свое время Нерадзакиас, как и многие, верил, что
французы принесут благоденствие простому народу, но
очень скоро понял, что ошибся. Захватив острова, французы дали крестьянам право называться гражданами,
право не снимать шляпы в общественных местах, право
танцевать и петь вокруг «дерева свободы», как назывался длинный шест посреди площади святого Марка,
увенчанный красным колпаком.
Таковы были новые права, принесенные генералом
Бонапартом,— тощие плоды «дерева свободы». За эти
символические права крестьяне должны были поставлять масло, мясо, вино и хлеб для французского гарнизона, чинить дороги, давать лошадей и ослов для перевозки, строить батареи и опять давать, давать и давать...
294
Увидев Никоса, горбун спросил:
— Ну что, друг, был ты сегодня в городе у комен-
данта?
— Был,— уныло ответил Алеку, ходивший днем в комендатуру просить за сына. Тот был посажен в тюрьму
за драку с французским солдатом, который увел у него
пару овец.
— Ну и что же? — поинтересовался Нерадзакиас.
— Комендант не допустил меня к себе, а часовые прогнали прикладами, когда я хотел увидеть Георгия.
— Надо думать, что ты не снимал свою шляпу? — не без
сарказма допытывался сосед.
— Нет.
— Тогда я не понимаю, чего тебе нужно? — язвительно
продолжал горбун.— Вероятно, ты думал, что французы
дадут тебе землю и посадят в городской совет, но они
дали тебе право носить свою собственную шляпу. Ты
можешь теперь даже прибить ее для удобства гвоздями
к своей макушке.
Никос Алеку никогда не обижался на злые шутки Нерадзакиаса. Он любил этого властного человека, задевать которого опасался сам Спиридон Форести. Горбун,
несмотря на свое уродство, был ловок, как кошка, умел
владеть оружием и запросто встречался с графом Макри — самым энергичным человеком на острове Занте.
Граф Макри часто заходил к нему и даже находил удовольствие в его желчных ответах. Он считал Нерадзаки аса носителем народной мудрости. Кроме того, лицо
горбуна напоминало Макри лицо медузы на античных
изображениях. По мнению графа, это свидетельствовало
о том, что Нерадзакиас происходил от древних эллинов.
— Говорят, что снова будут брать овец для французского гарнизона,— сказал Алеку.
— Ничего,— насмешливо успокоил Нерадзакиас.— Комендант даст тебе расписку.
— А на что мне расписка?
— Иногда посмотришь на нее. Все-таки легче.
В виноградных листьях вдруг послышался шелест, похожий на тяжелый вздох. Нерадзакиас, не оборачиваясь,
спросил:
295
— Ты зачем здесь, разве дома нет дела?
Только теперь Никос увидел дочь Нерадзакиаса — Феодору. У нее были такие же большие светло-карие глаза,
как у отца, с тем же золотистым блеском в зрачках.
— Мне показалось, что ты позвал, меня,— тихо проговорила она.
Нерадзакиас и Алеку догадались, зачем она пришла:
узнать что-нибудь о своем женихе, сыне Никоса. Однако мужчины считали непристойным ее тревожное желание. Алеку молчал, почесывая густые кудри, такие
пышные, что издали казалось, будто на голове у него
надета огромная меховая шапка. А Нерадзакиас промолвил:
— Я не звал тебя, Феодора. Иди домой.
Семью свою, особенно женщин, он держал в повиновении и страхе, полагая, что природа женщин ниже,
чем природа мужчин. Дать женщине свободу, по мнению горбуна, было все равно, что дать ее годовалому
младенцу. Как младенцу нужна мать или нянька, так
женщине всегда нужен повелитель — мужчина. Для дочерей, пока они не вышли замуж, таким повелителем
был отец. С сыновьями другое дело. С ними можно было
говорить языком разума и прибегать к суровым мерам
только тогда, когда они не понимали добрых внушений.
Три сына Нерадзакиаса, рослые, сильные парни, были
вполне покорны его воле.
Нерадзакиас заговорил с Алеку о духовном родстве
тех, кто имеет одинаковую веру в бога, как, например,
греки и русские. Алеку ходил в церковь, усердно молился, но никогда не думал об этом родстве.
Задумчиво глядя вслед будущей снохе, он мучительно
думал о сыне. Все впереди представлялось неведомым:
участь Георгия, арестованного французами, завтрашний
день. В доме Алеку не было ни куска хлеба. Хлеб стал
так дорог, что за него платили золотом. На островах
его всегда не хватало. Раньше хлеб покупали на Пелопоннесе, но теперь турецкие власти запретили вывоз
его на острова.
— Когда же все кончится? — спросил Алеку в ответ на
свои мысли.
296
Нерадзакиас понял соседа.
— Слушай меня, и узнаешь,— сказал он.
Алеку опустил на колени руки.
— Как ты думаешь, сосед, они не расстреляют Геор-
гия?
— Да ведь он не убил француза.
— Нет, француз здоров как бык.
— Так чего же бояться? Слушай меня... Ты ненавидишь
французов?
— Дай мне оружие! — хрипло воскликнул Алеку.
— Ну, французы, как видно, недаром отобрали все,
что похоже на оружие,— усмехнулся Нерадзакиас и, помолчав, прибавил: — Если мы не можем освободить себя
сами, нам помогут другие.
— Кто? — спросил Алеку.— Русские?
Он помнил, что во время первой войны с Турцией
русская эскадра адмирала Свиридова была в Архипелаге.
Турки не владели Ионическими островами, но многие
жители этих островов пошли воевать с общим врагом,
чтобы освободить свою родину — Грецию. Та война кончилась, но через тринадцать лет снова началась война
русских с турками. И опять греки и русские сражались
вместе: русские одерживали победы на Черном море, а
греки на своих быстрых легких судах стремились помешать подвозу припасов в Константинополь из Египта,
Анатолии и Архипелага. Кто не помнил начальника одной из этих флотилий капитана Ламбро Качони!.. Были
среди греков люди, которые потом совсем переселились
в Россию; они там, конечно, просили русского царя освободить острова от французов. Царь не мог отказать
своим храбрым союзникам...
— Малым народам так же плохо, как малым людям,—
не отвечая на вопрос Алеку, продолжал Нерадзакиас.— Французы, турки, Али-паша — кто хуже, скажи,
Никос?
— Так ты думаешь, что лучше будет, если французы
останутся? — воскликнул Алеку.
— Надо, чтобы русский император стал нашим покровителем,— уверенно произнес Нерадзакиас.— Тогда
никто не посмеет ступить на нашу землю.
297
Алеку задумался. До сих пор ему и в голову не приходила мысль о такой возможности избавиться от заклятых
врагов.
— Но согласится ли император? — наконец выговорил он.
— Он послал к нам свои корабли.
Теперь Алеку не только удивился, но и обрадовался,
потому что верил Нерадзакиасу. Тот никогда не бросал
слов на ветер.
— Будет большое счастье, если придут русские,— сказал Алеку, подумав, что русские, может быть, успеют
спасти его сына.
Желая скрыть волнение, он принялся теребить бороду.
— Да, будет большое счастье,— подтвердил Нерадзакиас.— Не унывай, Никос, жди. Скоро найдется дело
всем.
...С этой минуты Алеку уже не знал покоя. Починяя
соху или работая на винограднике, он часто и подолгу
всматривался в море, окружающее остров, силясь разглядеть в голубой пустыне русские корабли, о которых
упомянул горбун.
Часто Алеку приходил к тюрьме, в которой французы держали его сына. Французским часовым надоело
видеть умоляющие глаза Алеку, и кто-нибудь из солдат ударами приклада прогонял старого грека. Тогда
Алеку садился на землю у стены дома против тюрьмы.
Отсюда, в просвет между домами, было видно море —
бескрайняя голубая даль. И Алеку снова искал в ней
паруса русских кораблей, ибо в его сознании судьба
сына была неразделима с ними. Только русские могли
спасти Георгия, только они могли принести сюда свободу и счастье.
...И вот однажды ночью сын Нерадзакиаса постучал
в окно дома Алеку.
— Иди скорее, тебя отец зовет,— сказал юноша и, наклонившись к уху Никоса, шепнул: — Русские заняли
Цериго. Скоро они будут здесь.
Алеку мгновенно очутился за оградой виноградника
Нерадзакиаса.
298
Горбун стоял возле дома, закинув назад голову. Темная
уродливая фигура его чернела на фоне звездного неба,
как одинокий камень.
— Ты знаешь, Никос, что русские заняли Цериго? Кеко
привез две бумаги — от святейшего патриарха нашего
Григория и от адмирала Ушакова. Того самого Ушакова, который так славно бил турок. Ты должен отнести
бумаги в город.
— Графу Макри?
— Не торопись. Граф Макри болен. Ты отнесешь их
настоятелю церкви святого Николая. Сыновья мои тоже
послужат делу и доставят воззвания людям, которые
распространят их по острову.
— Ты говоришь, русские заняли Цериго? — повторил
Алеку.
— Кеко прибыл от них, от самого адмирала.— Всегда
насмешливое, надменное лицо горбуна сейчас выглядело мягким и добрым.— Еще несколько дней, и твой
Георгий придет домой.
Несколько дней?.. В любой из этих дней французы могут расстрелять сына Алеку. Ведь дни не побегут, словно
кони, которых бьют кнутом. Они пойдут своим обычным неторопливым шагом. А ведь для того чтобы человек перестал жить, достаточно одного мгновения.
— Давай бумаги! Давай! — нетерпеливо просил Алеку,
протягивая руку. Ему казалось, что чем скорее он отнесет их, тем скорее настанет день, когда он обнимет
своего сына и вздохнет свободно.
За плечами Алеку будто выросли крылья. Он торопливо шел среди садов и виноградников по седым от
лунного света тропам, не обращая внимания на острые
камни и комья сухой земли, на которые ступал босыми
ногами. Одну руку он все время держал за пазухой, куда
спрятал оба пакета, полученных от Нерадзакиаса, то и
дело нащупывая их. Он не умел читать, но тем не менее
несколько раз вынимал пакеты и разглядывал черные
знаки, поставленные, вероятно, рукой самого русского
адмирала.
Из садов пахло сухой листвой, от какого-то жилья тянуло дымом. Ночь была тихой и теплой. Сонная луна
299
плыла меж звезд над Алеку, будто сопровождая его. А он
торопился, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, думая о том, что в своем письме русский адмирал обещает
ему, Никосу Алеку, спасти его сына Георгия. Он повторял
вслух:
— Надо, чтобы ты пришел скорее, адмирал Ушаков.
Поторопись, а то будет поздно.
15
Спиридон Форести давно считал себя погибшим
человеком. До французской оккупации вся коринка,
отправляемая преимущественно в Англию, шла через
его руки. Однако с приходом французов английская торговая контора на острове Занте была закрыта. Убытки
достигли такого размера, что Спиридон Форести боялся
и думать о них.
Вот почему он люто ненавидел французов, проклинал
Бонапарта и французского коменданта острова Занте
полковника Люкаса. Комендант обладал неистощимым
аппетитом. Объясняя и оправдывая свой аппетит, полковник Люкас ссылался на указание Бонапарта: «Война
должна кормить себя сама». Дня не проходило, чтобы
он не изобрел какой-либо новый налог, сбор или празднество, которое должны были оплачивать зантиоты.
Одной из самых доходных статей полковник считал обвинение в неблагонадежности, а наиболее действенной
мерой против неблагонадежных — систему штрафов.
Результаты ее оправдывали себя как нельзя лучше. Заподозренные во враждебных чувствах зантиоты щедро
оплачивали свои заблуждения, и полковник Люкас время от времени переводил на имя жены в Анкону весьма
крупные суммы.
Кое-кто из офицеров французского гарнизона возмущался поведением полковника, иные даже писали
Директории. Люкас только усмехался, дивясь наивности людей, которые все еще воображали, что живут в
девяносто третьем году, а не в девяносто восьмом. Этим
чудакам было мало того, что он не мешал им праздновать
300
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]