Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Корабли идут на бастионы
.pdf
Ему казалось, что если бы он, а не Ушаков командовал
эскадрой, то дело шло бы куда успешнее. Санта-Мавра убедила Сенявина в том, что дело труднее замысла.
Первый раз в жизни ему довелось жаловаться на препятствия и просить подкреплений.
И помощь пришла. Эскадра, которую Ушаков вел
курсом на Корфу, повернула к Санта-Мавре, как только
адмиралу доставили письмо Сенявина, ибо Ушаков ни
на минуту не забывал важность и сложность задачи, порученной самому способному из офицеров эскадры.
Выслушав доклад Сенявина, он некоторое время продолжал ходить по кормовому балкону, поглядывая на
узкий пролив, отделявший Санта-Мавру от албанского
берега. Пролив походил на быструю угрюмую реку. Поднимавшиеся над ним горы и тучи были аспидного цвета.
Все предвещало грозу и дождь. Вдалеке, будто многократное эхо канонады, слышались раскаты грома.
— Тот, кто извивается, лжет, ползает, признает тем
самым, что силы настоящей не имеет,— сказал адмирал,
останавливаясь перед капитаном.— Надеюсь, что мы
справимся с сим ужом в чалме, как бы он ни вертелся.
Вы начали дело, Сенявин, как и следовало его начать.
Остается лишь продолжить начатое. Вы получили ответ
от коменданта Миолетта?
— Я передал его офицеру ваше повеление, что в случае
упорства с французским гарнизоном будет поступлено
без пощады. Но он еще думает, просит дать ему сутки
времени.
— Пусть поразмыслит. У него нет другого выхода,— согласился адмирал.— А мы тем временем будем действовать. Передайте на фрегаты мое приказание, чтоб на
батареи дополнительно были посланы орудия и канониры. И пусть они подогреют Миолетта, чтоб он думал
порасторопнее.
Сенявин вышел.
В это время ветер так рванул корабль, что в каюте
упала со стола и покатилась по полу большая раковина.
Штора, вымахнув из двери, как парус, взметнулась над
балконом. Белая стена дождя двигалась от берега на
корабль. С шумом и рокотом налетела она на стекла,
331
сразу залепив их потоками белой кипящей воды. Ливень
яростно захлестал о палубу «Святого Павла», и темное
пятно на потолке адмиральской каюты стало быстро
расплываться. Потолок протекал очень сильно. Адмирал озабоченно посмотрел на радужные подтеки, образовавшиеся на тяжелых штофных шторах.
В каюту, не спросив разрешения, вбежал Метакса.
С волос его падали крупные капли, промокший мундир
почернел.
— Простите, Федор Федорович! — воскликнул Метакса.— Простите, что я так... Но знаете ли вы, что Алипаша занял Превезу? Там все кончено. Все до единого
перебиты!
— Нет, не знаю,— сказал адмирал.— Успокойтесь, Егор
Павлович! Перебит французский гарнизон?
— Не гарнизон только — все! Все жители — женщины,
старики, дети!
В белом свете молнии, мгновенно наполнившем каюту, Метакса увидел, как дрогнуло лицо адмирала.
— Вы преувеличиваете, лейтенант.
— К сожалению, не преувеличиваю, Федор Федорович! — в голосе Метаксы слышалось отчаяние.— Почему
надо нам поддерживать дружбу с варварами и мясниками? Почему нельзя просто взять и повесить разбойника,
хотя он носит титул султанского паши? Или мы, греки,
должны быть уничтожены? Почему молчат государи?
Адмирал взял Метаксу под руку.
— Не будем говорить о государях,— тихо произнес
он.— Для того чтобы не страдал ни один грек, еще не
приспело время. Но будем надеяться, что оно придет.
Если не я, то вы, если не вы, то ваши дети увидят это.
Что же касается Али-паши из Янины... то я не имею повеления вмешиваться в действия султанских наместников.
Мы должны помнить, Метакса, что в делах добра есть
границы, как и в делах зла. От кого и когда вы узнали о
взятии Превезы?
— От адмирала Орио! Он сейчас прибудет к вам вместе
с депутатами города Парги. Сему городу грозит участь
Превезы, Федор Федорович!
— Где же они?
332
— Должны прибыть вслед за мной! Их лодка тяжела и
плохо выгребает против ветра.
Адмирал внимательно посмотрел на Метаксу.
— Вот видите, Егор Павлович! Прежде чем предаваться гневу, хотя бы справедливому, вы должны были доложить о депутатах. Я попрошу вас вместе с капитаном
Сарандинаки встретить их.
Первым в каюту вошел адмирал Орио. Он снял шляпу,
едва поднялся на корабль, и шел с непокрытой головой
под проливным дождем, как полагалось просителю.
Торопливо пожав ему руку, Ушаков сказал:
— В наши годы, дорогой адмирал, следует быть осторожнее и не ходить под ливнем с открытой головой.
Анджело Орио был человеком дела; он славился смелостью и любовью к риску и притом пламенно ненавидел турок. Говорили, что молодость он провел корсаром.
Красивое лицо его выражало уверенность и силу.
— Я прихожу к вам, ваше превосходительство,— твердо произнес он,— чтобы просить за людей, которым
можете помочь только вы.
Он поклонился и отошел в сторону, уступив место
другим депутатам. Перед Ушаковым склонились в поклоне четыре человека в длинных толстых плащах. Шали,
которыми паргиоты обычно обвивают головы, эти люди
держали в руках, как шляпы. Один из депутатов, невысокий лысый старик, с-трудом разогнул спину. Мокрые от
дождя усы и брови его слиплись, глаза, в которых были
печаль и усталость, остановились на Ушакове.
Метакса назвал имена депутатов Парги: Анастасий
Василас, Панаиоти Зула, Иван Мастраки и Фоти Манияки.
Ушаков указал гостям на кресла и помог сесть старейшему из депутатов — Фоти Манияки.
Польщенный старик заулыбался, затряс головой.
— Город Парга — хороший город,— сказал он, как бы
подтверждая, что паргиоты заслуживают самой любезной встречи.
Депутаты заняли места за столом, Ушаков сел против
них и приготовился слушать.
Прервал молчание Панаиоти Зула:
333
— Ваше превосходительство, зная великое сердце
ваше, мы пришли к вам от граждан города Парги. Парге
угрожает судьба Превезы.
— Расскажите, как это произошло,— сказал Ушаков.
Ему надо было знать подробности падения Превезы и
заодно подумать об ответе на просьбу, с которой, несомненно, прибыли депутаты Парги.
Панаиоти Зула рассказал об отчаянном сопротивлении французского гарнизона, о том, что янычары Алипаши, ворвавшись в город, разгромили его, сожгли и
умертвили почти всех жителей. Только некоторым удалось бежать. На глазах самого Али-паши были обезглавлены три тысячи горожан. Янычары еще раз показали
себя варварами. Они сгоняли людей на площадь, а там
перебивали им колени, выворачивали суставы и только
после того рубили головы.
— Да, вот как это было,— безнадежным тоном сказал
Иван Мастраки.
Он не произнес больше ни слова, ибо был уверен, что
из посольства к русскому адмиралу ничего не выйдет. Об
этом он говорил и в совете Парги, когда его выбирали
в депутаты. Он полагал, что когда борются великаны,
то малым людям и малым народам не останется ничего,
кроме покорности перед неисповедимой и страшной
судьбой. Неверие и суеверие очень тесно переплелись
в его голове. Мастраки был твердо уверен, что адмирал
Ушаков не захочет ссориться с Али-пашой из-за какой-то
маленькой Парги. Он думал, что в положении паргиотов
надо надеяться только на чудо.
— Вы ничего не слыхали об участи нашего консула в
Превезе Ламброса? — помолчав, спросил адмирал.
— Он схвачен Али-пашой и брошен в темницу,— поспешно ответил Мастраки в надежде, что русский адмирал не потерпит такого обращения с консулом и обуздает кровавого деспота.
Анастасий Василас глянул на адмирала горящими гневом и отчаянием глазами.
— От нашего города останутся камни и пепел! Никто
не выйдет из него живым, так сказал Али-паша! А он в
подобных вещах держит свое слово.
334
— Успокойтесь, Василас,— обратился к нему Панаиоти
Зула.— Я все скажу.
Василас ударил кулаком по своему колену.
— Мы погибнем, как погибла Превеза!
— Но ведь вы можете сдать город,— заметил Ушаков.
— Ежели мы будем сопротивляться, город будет сожжен и жители перебиты. Ежели мы сдадим его, мы
будем уведены в рабство и уничтожены. Нам не из чего
выбирать, господин адмирал! — снова воскликнул Василас.
— Чего же хотите вы?
Депутаты поднялись.
— Я говорю от имени всех граждан города Парги! — торжественно заявил Панаиоти Зула.— Именем Бога, господин адмирал, именем тысяч людей, которые ждут смерти,
мы просим вас защитить Паргу и приобщить паргиотов
к числу подданных российского императора.
Ушаков молчал. Слышны были шум ливня да прорывавшиеся сквозь него звуки канонады. Она усилилась.
Крупные капли с тупым стуком падали с потолка на ковер. Вспышки молний освещали бледные лица депутатов
и стоявших у дверей офицеров.
— Город Парга,— сказал Орио,— всегда был на одном положении со всеми городами островов. Он входил в состав
венецианских владений и имел те же права, что и мы.
— Али-паша угрожал отрубить голову Ламбросу,— прибавил Иван Мастраки.
Все поняли, что эти слова подобны действиям утопающего: попытка так связать интересы русского адмирала с интересами паргиотов была неудачна. Она не могла
повлиять на него.
— Россия предприняла эту войну единственно для
того, чтобы освободить Ионические острова и Италию
от посягательств французов,— произнес Ушаков и, встав
из-за стола, решительно объявил: — Мой государь не
уполномочил меня приобретать для России новые земли
и новых подданных. К великому моему прискорбию, я не
могу удовлетворить просьбу жителей города Парги.
Он посмотрел в пространство поверх голов депутатов, чтобы не видеть их осунувшихся, помертвевших
335
лиц, и встретил отчаянный взгляд Метаксы. В глазах
лейтенанта было выражение такого горя, словно сейчас, сию минуту, он хоронил навсегда самые заветные
свои надежды и терял самого близкого, самого дорогого
человека.
Капитан Сарандинаки кусал и втягивал в рот изуро-
дованную верхнюю губу.
Депутаты Парги стояли, склонив головы и опустив
до полу пестрые шарфы. Руки Фоти Манияки мелко
дрожали.
— Господин адмирал,— негромко произнес Панаиоти
Зула,— если так, то у нас нет другого исхода, как умертвить семьи наши, дабы спасти их от рабства и позора.
Сами же мы умрем, защищая свой город... ежели слово
ваше есть слово для нас последнее. Но, может быть, вы
все же пощадите жизнь наших детей. Приговоренные
к смерти не теряют надежды до конца.
И Панаиоти Зула опустился на колени. То же самое
сделали Анастасий Василас, Фоти Манияки, Иван Мастраки, адмирал Анджело Орио.
Ушаков быстро зашагал мимо них по каюте, из конца
в конец, стараясь унять волнение и поспеть за мыслями.
Он никогда не представлял себе, что мысли могут лететь
с такой бешеной быстротой. За несколько мгновений он
передумал столько, сколько хватило бы на долгие часы:
«Человеколюбие требует защиты Парги. Эти люди
должны жить. Мой долг спасти их от Али-паши. Но интересы войны ставят сему препоны. Али-паша — наместник султана, он очищает от французов захваченные ими
города. А я должен этому препятствовать! Султан вправе
считать меня своевольником. Я мешаюсь в его дела, чего
не имею права делать. Мой государь тоже будет этим недоволен, и гнев его ляжет на мои плечи. Задевая здесь
интересы союзников, не буду ли я вредить общим планам?
Может быть, султан и поощрит меня обуздать его вероломного подданного Али-пашу. Пусть так. Но мне нужны
солдаты для осады Корфу. Я жду их от Али-паши, с коим
должен вступить во вражду. А ежели отдам ему Паргу на
разграбление, то жители островов начнут отставать от
нас. Ну, а если не дам Паргу, то, кроме Али-паши, англича-
336
не и австрийцы возопиют о том, что я захватываю новые
земли, вопреки условиям, вопреки уверениям государя
императора. Надо решать мгновенно. Государь, возможно, не одобрит. Что делать? Пусть падет на меня его гнев.
Но отечество мое? Оно поймет и одобрит...»
Адмирал остановился перед депутатами.
— Встаньте,— нетерпеливо и быстро проговорил он.—
Встаньте же! Я не могу приобретать новых подданных
для моего государя. Но я могу занять Паргу по праву
войны. Город ваш сдается союзной эскадре. Я и Кадырбей посылаем к вам небольшой гарнизон из русских и
турецких солдат и поднимаем над Паргою флаги союзных держав. Али-паше не будет надобности брать уже
взятый город. А присутствие в сих водах нашего флота
убедит его, что мы правы.
Стремительно вскочив, Панаиоти Зула схватил руку
Ушакова, изо всех сил сжал ее.
— Господин адмирал! — взволнованно произнес он
приятным, звучным голосом.— В вас живет великая душа
вашего народа. Она не могла не отозваться на наши бедствия. Деяния ваши и имя ваше не истребятся никогда
из нашей памяти. Примите же вечную благодарность от
людей, которым вы спасаете жизнь и свободу.
— Я знал, что так будет! — воскликнул Василас.— Я всегда верил в русских. Я говорил в совете: «Нас спасут русские!»
По лицу Фоти Манияки катились слезы и падали на
пол.
— Слушайте, Зула,— продолжал Ушаков.— Возвращайтесь в Паргу и посылайте депутатов к Али-паше с изъявлением покорности. Я и Кадыр-бей дадим вам письма
к нему. Отныне вы наши союзники и находитесь под
покровительством русско-турецкой эскадры.
Дверь каюты распахнулась. На пороге появился Сенявин.
— Миолетт просит пощады, Федор Федорович! Он
принимает все условия капитуляции.
Вечером того же дня Ушаков сказал Метаксе:
— Вы поедете к Али-паше с моим письмом. Надо, чтоб
символическое занятие нами Парги было закреплено.
337
В сих переговорах сдача крепости на Санта-Мавре немало нам поможет. Но я надеюсь также на ваш такт и
изворотливость вашего ума. Мы отняли у Али-паши
Паргу. Пусть, несмотря на все, он пришлет нам солдат
для осады Корфу и продовольствие. Добейтесь этого,
Метакса.
22
Коммодор1 Трубридж считал себя близким другом адмирала Нельсона. Все офицеры британской эскадры
знали это. Но считал ли себя Нельсон близким другом
Трубриджа, этого никто с точностью установить не мог.
Во всяком случае, лорд Нельсон был настолько скромен,
что не афишировал своей дружбы с Трубриджем.
Трубридж черпал доказательства взаимного расположения главным образом в воспоминаниях. И вспоминал
он, конечно, не славные дела своего друга, о которых
знали все, а случаи частные, о которых могли знать только люди близкие.
— В то время,— говорил Трубридж,— когда лорд Нельсон жил в сельских упражнениях и уединении, он спросил меня однажды: «Трубридж, вы любите грог? Я считаю
его полезным для моряка, особенно в северных широтах».— «О да,— отвечал я,— он действительно полезен».
При этом коммодор Трубридж понижал голос до шепота, словно предлагал собеседнику не слишком широ-
ко распространять такие секретные сведения.
— Собираясь ехать в Бат, лорд Нельсон однажды заметил: «Когда человек болен, ему следует лечиться. Не
правда ли, Трубридж?» — «О да,— сказал я,— тогда действительно следует сделать это».
Подобных воспоминаний было у Трубриджа так много, что он никогда не повторялся. Факт его дружбы с
Нельсоном со временем стал столь непреложным, что
никто не решался его оспаривать.
Кроме воспоминаний, Трубридж имел другую неисчерпаемую тему: якобинцев. Он ненавидел их так горя-
1
Командир соединения, не имеющий адмиральского чина.
338
чо, что даже его скудная фантазия приходила в возбуждение. Человек во всем ином очень трезвый, он верил
чему угодно, если это касалось якобинцев.
— Сэр,— говорил иногда самый молодой и шаловливый
на эскадре мичман Робби Уильямс,— очевидцы рассказывают, что французский генерал Моро приказывает
отрезать всем пленным носы и уши, кои потом солят,
складывают в бочки и посылают в Париж, Директории.
При этом мичман делал наивное лицо и даже придавал ему выражение искреннего испуга.
Коммодор Трубридж несколько медлил с ответом.
Подчиненные не должны были думать, что он высказывает суждения, предварительно их не взвесив.
Потом он решительно заявлял:
— Я допускаю это, вполне допускаю, хотя это и трудно
допустить.
Разговор происходил на рейде перед Неаполем,
куда прибыла из Александрии английская эскадра. Из
окна коммодорской каюты были видны голубой берег
и едва дымившаяся, как затухающая трубка, вершина
Везувия.
Трубриджа не интересовали ландшафты. Он взглянул
на флагманский корабль «Вангард» и вздохнул. Там на
шканцах двигалось что-то белое, похожее на голубку. Не
желая даже думать, что это такое, Трубридж стал подсчитывать, сколько призовых денег придется на его долю
за последнюю кампанию. От этого занятия оторвал его
все тот же Робби Уильямс, доложивший, что адмирал
требует коммодора к себе.
Трубридж снова вздохнул, взял треуголку и твердой
походкой, крепко ступая на пятки, опустился в шлюпку.
Первое, что он увидел на шканцах адмиральского корабля, было то, что походило издали на голубку, а вблизи
оказалось женой английского посла при неаполитанском дворе. В белом платье, напоминавшем греческую
тунику, леди Гамильтон стояла рядом с адмиралом Нельсоном, придерживая широкополую соломенную шляпу,
которую ветер так и рвал из ее гибких, до плеч открытых рук. Трудно было представить себе лицо более чистых и нежных очертаний, более стройную шею, всегда
окутанную густым туманом темных кудрей. Наивный
339
детский рот и широко открытые большие глаза делали
ее похожей на святую Цецилию. Однако у Трубриджа
при взгляде на нее неожиданно пропал голос.
Коммодор отвел глаза и поторопился открыть табакерку. Помимо собственных усилий, его часто отрезвлял
знакомый, звенящий смех. Что именно резало слух в
смехе леди Гамильтон, Трубридж не сумел бы объяснить.
Но, услышав его, он всегда начинал вспоминать то дурное, что говорили о прошлом этой женщины.
Лорд Нельсон смотрел на нее покорным, влюбленным взглядом. Он теперь не проводил без леди Гамильтон ни одного дня.
Трубридж никогда не испытывал подобных страстей
и, хотя делал вид, что понимает своего друга, втайне его
осуждал. Он допускал, что моряк, особенно в длительном
плавании, может нарушить супружескую верность, но, само
собой разумеется, так, чтоб ни одна душа о том не знала.
Нельсон не только не скрывал своей страсти, но, казалось, ставил ни во что мнение всего мира.
— Идемте в каюту, Трубридж,— сказал он, не выпуская
руки леди Гамильтон из своей тонкой сухой ладони.
В каюте коммодор прежде всего услышал чье-то громкое свистящее дыхание. В глубоком мягком кресле дремал сам лорд Гамильтон, вытянув толстые ноги в шелковых чулках и закинув голову.
Леди Эмма Гамильтон неслышно и легко приблизилась к нему и провела рукой по остаткам волос на виске
своего мужа.
— Проснитесь, дорогой друг. Уже вечер,— сказала она
с нежной улыбкой.
Гамильтон пожевал губами и открыл глаза. Было видно, что спал он как нельзя лучше. Ласково похлопав жену
по руке, он поцеловал ее в лоб.
— А я все ждал, когда вы отдохнете, сэр Уильям,— самым дружеским тоном, в котором звучало искреннее
уважение, сказал Нельсон.— У меня множество вопросов, которые решить можете только вы.
— К вашим услугам, мой друг.
При звуках спокойного, добродушного голоса Гамильтона Трубридж испытал странное чувство. Он должен
340
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]