Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Корабли идут на бастионы
.pdf
поминали о том, что возлюбивший Бога должен ненавидеть мир.
Такой же невеселый вид имела башня Торре-Пизана,
построенная еще норманнами. Попечениями королевы,
которая старалась создать себе репутацию покровительницы наук и искусств, в башне была устроена астрономическая обсерватория. Однако водворенный там астроном, за неимением нужных приборов, наблюдать ход
небесных светил не мог и в ожидании лучшего будущего
держал в обсерватории голубей.
В то время, когда несколько шлюпок с турецкими
матросами приставали к берегу, астроном только что
выпустил своих питомцев, как будто кинул в небо горсть
тыквенных семян.
Выпрыгнув на пристань, матрос Абдулла поскользнулся на раздавленной оливке и сразу захромал. После раны, полученной им при осаде Корфу, правая нога
его стала тугой и непослушной. Сразу вспотев от боли,
Абдулла торопился за своими товарищами. Он обычно
боялся оставаться один в чужих городах, где с ним не
раз случались неприятности.
Но сейчас Абдулла твердо верил в пристрастие к себе
Магомета, потому что его били палками за весь поход
всего три раза, тогда как другие получали экзекуцию по
крайней мере раз в неделю.
Матросы не хотели ждать Абдуллу. Они спешили за
табаком, которого давно не было на кораблях.
Абдулла один заковылял к базару, когда его неожиданно обогнал Кара-али, лоцман с корабля адмирала Фетихбея. Он почему-то рассмеялся прямо в лицо Абдулле, что
совсем не полагалось почтенному турку.
— Ты что отстал от своих? — спросил он.— Уж не хочешь ли бежать?
— Зачем бежать? — спросил Абдулла.
— Смотри, вздернет тебя на рею русский адмирал.
— Я не хочу бежать,— отвечал Абдулла в испуге.
Кара-али снова оскалил, как лисица, свои белые зубы
и быстро свернул в один из узких переулков.
Абдулла часто видел русского адмирала в госпитале
и даже говорил с ним, когда тот подходил к его кой-
461
ке. Абдулла теперь надеялся, что в случае какой-нибудь
неприятности русский адмирал в силу давнего знакомства будет к нему снисходительней. Поэтому с самым
легкомысленным видом он потыкал пальцем тунцов,
лежавших в корзинке у торговца, и сказал пренебрежительно:
— Плохая рыба, ничего не стоит.
У женщины, продававшей медные кольца и серьги, он
взял пару серег, взвесил их на ладони, и хотя женщина и
не думала выдавать медь за золото, Абдулла сказал:
— Не настоящий твой товар, фальшивый.
Так проходил он около часа, осматривая товары и
делая солидные замечания. Так как денег у него не было,
то оставалось лишь всем пренебрегать. Он жалел лишь
о том, что сицилийские торговцы не знали турецкого
языка, а следовательно, не могли и почувствовать всей
справедливости его оценки.
Кроме критики, Абдуллу занимали женщины. Он только дивился тому, какое несметное количество красавиц
создал Бог. С тех пор как Абдулла попал на корабль, прошло около двух лет. За это время он видел женщин только издали, и чем больше проходило времени, отделявшего его от семьи, тем красивее казались ему женщины,
встречавшиеся в чужих странах.
И вдруг перед ним неожиданно остановилось такое
дивное создание, какое можно встретить лишь в раю.
Абдулла видел прекрасные розовые щеки, нежные, как
спелые персики, блестящие голубые глаза и рот, как
цветок. Абдулла никак не думал, что цветы могут смеяться, но рот смеялся, показывая чистейшие жемчужины
зубов. Абдулла замер, пораженный. А женщина вдруг
протянула руку и погладила его взъерошенные длинные
усы. Абдулла радостно засмеялся, но не посмел даже шевельнуться. Грозный приказ на эскадре запрещал турецким матросам приближаться к женщинам чужих стран.
А потому Абдулла продолжал неподвижно стоять, весь
погруженный в восторженное созерцание.
Красавица неожиданно вскрикнула, отшатнулась и
побежала по улице. Крик ее вился за ней, как лента.
Абдулла невольно оглянулся, чтоб посмотреть, что ее
462
испугало. Трое людей бежали прямо на него, размахивая
чем-то похожим на палки. Из переулков и дверей домов
выскакивали другие, и все устремлялись к Абдулле. Но
он еще не понимал, что вся эта толпа бежит к нему, и с
той же не успевшей исчезнуть радостной улыбкой глядел
ей навстречу.
Вдруг страшный удар, от которого все почернело в
глазах Абдуллы, обрушился на его голову.
Абдулла пошатнулся и невольно прикрыл голову руками. Тогда кто-то ударил его по рукам, и на лицо Абдуллы
хлынула кровь. Он ничего не понимал и невольно пытался схватиться за пояс, где был засунут его кинжал.
Но перешибленные, разом вздувшиеся пальцы его беспомощно повисли. К нему подскочил человек, в руке
которого был зажат камень, и новый удар по голове
свалил Абдуллу с ног.
Люди, окружавшие его, неистово вопили:
— Турки грабят Палермо! Они бесчестят женщин! Бейте его! Он хотел надругаться над моей дочерью!
Абдулла лежал на земле, и над ним метались люди.
Они били чем попало и топтали его сразу обмякшее
тело. Визжали и бегали, пытаясь заглянуть через спины мужчин, испуганные женщины. Было видно, как
мелькала синяя куртка турецкого матроса, словно он
с невероятной быстротой вертелся с боку на бок. Несколько человек ухватились за босые изуродованные
ноги Абдуллы и поволокли его к берегу. Но длинное тело
в изорванной грязной рубахе, насквозь пропитанной
кровью, показалось слишком тяжелым, и люди кинули
его, как негодный мешок, около опрокинутой корзины
с тунцами, которых Абдулла трогал пальцем с таким
пренебрежением.
В ту минуту, когда распухшая, почти черная голова
Абдуллы качнулась последний раз и уткнулась в землю,
раздался дикий бешеный визг. Турецкие матросы, выхватывая на бегу кинжалы, бежали по набережной. Впереди всех, ощерившись и яростно крича, размахивал
обнаженной саблей лоцман Кара-али.
Полетели лотки и корзины. С плачем заметались женщины.
463
Апельсины, как оранжевые ядра, раскатились по земле. Люди наступали на них, и они лопались со странным
писком. Ноги скользили в пахучей сладкой жиже. Тяжело дыша и призывая пророка, турки били и уничтожали
все, что можно было уничтожить. Высокий сицилиец,
подняв над головой скамейку, действовал ею, как палицей. Отчаянно кричали и хлопали крыльями вырвавшиеся у торговцев гуси, которых давили тяжелые ноги
солдат.
Кара-али кинулся к шлюпке, которую охраняли два
матроса.
— Христиане бьют мусульман,— сказал Кара-али и больше не прибавил ни слова.
Матросы молча схватились за весла.
Когда шлюпка, как стрела, вылетела в море, на набережной уже шло настоящее побоище. Среди лязга
оружия раздавались ружейные выстрелы.
Кара-али и матросы гребли изо всех сил.
Едва шлюпка подошла к ближайшему кораблю турецкой эскадры, Кара-али бросил весла и встал во весь
рост.
— Христиане бьют мусульман! — прокричал он, и голос
его далеко разнесся по поверхности моря.— Скорее на
берег, в Палермо!
Шум, топот и крики на корабле доказали, что там
слышали призыв Кара-али. Тогда лоцман снова схватил
весла, и шлюпка пошла к другому кораблю.
Спустя четверть часа словно шторм гудел над турецкой
эскадрой. Никогда, даже во время сражений, турецкие
матросы не работали с такой лихорадочной быстротой.
Менее чем в двадцать минут были спущены мелкие гребные суда. Вооруженные матросы, не слушая уговоров
офицеров, скатывались в шлюпки, как дождь. Да и не
все офицеры пытались удерживать их. Некоторые сами
бросались в шлюпки, ибо неверные всегда казались им
тайными и явными врагами.
Никто не знал причины начавшегося на берегу побоища. Никто не мог объяснить, почему сицилийцы
ни с того ни с сего вдруг напали на матросов союзной
эскадры. Казалось, и неприязни никакой не было, и
464
делить было нечего, а люди кинулись убивать друг
друга. Но чем непонятнее и бессмысленнее было то,
что происходило на берегу, тем скорее овладели умами турецких команд те слова, что были произнесены
лоцманом Кара-али.
Кара-али крикнул, что христиане бьют мусульман. И этой
вечной общей формулы было достаточно, чтобы объяснить матросам и офицерам их общую ярость.
Огромная флотилия мелких судов двинулась к набережной Палермо.
На набережной было тихо и пусто, словно город весь
вымер.
Передовая шлюпка с турецкими матросами летела
прямо к песчаному невысокому обрыву между пристанями, когда громкий и повелительный голос крикнул
по-турецки:
— Причаливай сюда! Живо!
На пристани стояли несколько русских офицеров,
лейтенант Ибрагим и Метакса. Позади них выстроились
турецкие матросы, уцелевшие от побоища. Многие из
них потеряли свои круглые шапки, и их бритые головы
походили на синие спелые баклажаны. Никаких следов
только что происшедшего побоища уже не было видно.
Торговцы подобрали остатки своих товаров, и только
раскатившиеся апельсины кое-где застряли в камнях,
словно маленькие шафранные солнца.
Выскочившие на пристань турецкие матросы остановились, увидев перед собой спокойную пустоту улиц.
Подобно неожиданно выросшей стене, эта пустота преградила путь их возмущенной ярости. Перед ними были
русские офицеры, к которым они так привыкли за время
долгого похода и которых научились ценить за их мужество и безудержную смелость. Но более всех они знали
Метаксу, часто командовавшего турецкими десантами.
Кроме того, тут же были и их товарищи, которых они
считали убитыми. В эту минуту как-то никому не пришло в голову спросить, все ли они в этих рядах. Никто
не знал, как много турецких матросов съехало на берег
утром. Не знали этого даже офицеры, не находившие
нужным следить за такими мелочами.
465
А Метакса между тем говорил на чистейшем турецком
языке:
— Я понимаю, друзья мои, ваше негодование, ваш
гнев. Несколько бродяг, которые уже взяты под стражу,
нарушили все правила гостеприимства и благодарности
по отношению к вам. Это правда, и вы вправе требовать удовлетворения. Мы, русские офицеры и матросы,
возмущены не менее вас. Наш адмирал уже отправился
к королю требовать справедливого возмездия за это
преступление.
Подобно большинству тех людей, которых было принято считать «простыми», турецкие матросы очень
точно умели различать фальшь от правды. Они сразу
почувствовали, что негодование и гнев, звучавшие в
голосе русского офицера, вполне искренни и что они
даже сильнее, чем он хочет показать.
К пристани и берегу приставали все новые шлюпки,
переполненные турецкими матросами, и все они, выскочив на берег, бежали туда, где собралась уже целая
толпа. Постепенно она заполнила и пристань и берег
около нее.
— Наш адмирал,— громко и уверенно повторил Метакса,— требует у короля удовлетворения, и вы его получите. Мы сражались вместе целый год, и оскорбление,
нанесенное вам, нанесено в равной степени и нам. Мы
требуем, и мы получим удовлетворение.
Прежде чем зажглись первые ночные огни, в Палермо
не осталось ни одного турка, кроме Махмуда-эфенди и
четырех солдат.
Махмуд-эфенди был в эту ночь гостем министра Актона, и они вместе до самого рассвета читали поэму Мильтона, пока хозяин дома близ обсерватории не закрыл на
ключ свою дверь.
А турецкие солдаты, вместе с русскими, охраняли пустырь, где лежали тела четырнадцати турецких матросов,
убитых во время столкновения. Более пятидесяти раненых были отправлены в госпиталь.
На пустыре росли колючие кусты и сухая сорная
трава. От полуразвалившейся каменной стены падала
густая, черная тень. Она закрывала длинные, вытянув-
466
шиеся тела убитых. Теперь все они были похожи друг на
друга, и никто уже не мог бы узнать среди них матроса
Абдуллу.
19
Кара-али надеялся, что драка между сицилийцами и
турками перерастет в бунт. Но он не исключал и более
нерешительных результатов. Сердца правоверных явно
одрябли. Целый год совместной с русскими боевой жизни сделал турецких матросов податливыми на уговоры
знакомых им русских офицеров. Матросы, вместо того
чтоб громить Палермо, вернулись на свои корабли.
Кара-али был до глубины сердца взбешен их покорностью. Он не мог простить себе, что, понадеявшись на
их гнев, предоставил разожженный им огонь случайным
веяниям ветра.
«Гнев глупца похож на масляную светильню,— думал
Кара-али.— Только плюнуть — и фитиль погаснет».
Правда, матросы, вернувшись с берега, находились
еще в большом возбуждении. Собравшись на баке, они
продолжали кричать, жалели своих товарищей, проклинали сицилийцев. Однако было больше шума, чем
ярости. Они повторяли слова Метаксы о том, что русские разделяют с ними их скорбь и гнев.
Кара-али думал теперь о том, как подлить свежего
масла в угасающую светильню.
Громче всех сыпал проклятиями сутулый крепкий
крестьянин-анатолиец Хафиз. Человек этот с самого
начала плавания находился в постоянной тревоге о семье и особенно о своем клочке земли. Паша, которому
принадлежала земля, не получая платы, мог передать ее
другому арендатору. «Некому работать, понимаешь? —
говорил он любому слушателю.— Жена больная, сыновья
очень малы. Они теперь нищие, понимаешь? Ходят по
дорогам и просят».
Хафиз попал в матросы в тот несчастный день, когда привел на базар своего осла для продажи. Он зашел
в кофейню, и там схватили его вербовщики. Кара-али
знал, что стоит податливого Хафиза зарядить удачным
467
словом, как пушку, и он наделает бед, каких не наделать
ни одному чугунному ядру.
Стоя недалеко от Хафиза в толпе матросов, Кара-али
кинул в пространство:
— Пророк запрещает мусульманам быть в море больше
года. Вся беда оттого, что мы шляемся по водам слишком долго.
Хафиз никогда не слыхал об этом запрете, и слова
Кара-али упали перед ним, как молния с неба.
Запрещает сам пророк?.. Он хочет, чтобы люди возвращались к своей земле и к своим семьям! Он знает, что
иначе дочери и сыновья правоверных станут бродить по
дорогам! Хафиз всегда верил, что пророк желает людям
добра.
Он поднял кулак не для того, чтобы кого-нибудь ударить. Ему казалось, что так слова его будут иметь больше
силы.
— Га! — закричал он.— Мы сражались! Мы голодали!
Мы получали раны! Считай! Считай! Осман! Хватит
ли пальцев? Нельзя сосчитать! И все для чужеземных
собак! Для греков, для итальянцев, которые прокляты
пророком. И теперь они убивают мусульман, когда мы
прогнали от них французов.
— За весь поход — ни одного пиастра! — отозвался тот,
кого Хафиз называл Османом.
Это был человек высокого роста с розовой кожей и
редкими усами. Сквозь узкие щели его век блестели беспощадные холодные глаза. Говорили, что, перед тем как
его забрали в матросы, он по ночам отправлял к аллаху
запоздалых прохожих, и они всплывали потом со дна
Золотого Рога, раздетые догола.
— Нам ни разу не выдали жалованья! — продолжал он,
еще больше прищуривая веки.— Ты прав, Хафиз, война
должна давать деньги и добычу. Если она ничего не дает,
надо сидеть дома.
И он ударил сильной розовой рукой по плечу Хафиза. Но Хафиз оттолкнул его. Никто не должен был
мешать ему излить то негодование и обиду, которые
скапливались капля за каплей и теперь подступили к
горлу.
468
— Они говорят: Неаполь! — кричал он.— Я не слыхал
о таком городе, и я не хочу идти туда.
— Мы тоже не знаем Неаполя и не пойдем туда,— по-
вторил Осман.
И десятки голосов закричали:
— Мы не пойдем в Неаполь. Пусть эскадра идет до-
мой!
— Нас заставят идти,— сказал Кара-али.— Ушак-паша
хочет, чтоб мы послезавтра отплыли в Неаполь. Спросите хоть самого Фетих-бея.
Шум человеческих голосов пронесся по баку, как ливень.
— Адмирала Фетих-бея! Сюда к нам адмирала Фетахбоя!
И вся толпа матросов с криком и топотом устремилась к дверям адмиральской каюты. Ни один офицер не
встретился им на дороге, словно их не было на корабле, но Хафиз, возбуждение которого дошло до высшей
точки, не приметил в этом ничего необычайного. Он
настолько забылся, что забарабанил в дверь адмиральской каюты кулаком.
Дверь сразу подалась, и перед матросами появилась
обрюзгшая широкая фигура Фетих-бея. В зубах у него
была длинная трубка, из которой поднимались седые
пряные колечки. Он вовсе не казался удивленным и с
важностью исподлобья поглядел на матросов.
— Чего вы хотите? — спросил он и вынул чубук изо
рта.
— Мы хотим назад! Домой! Сам пророк не велит! — неистово закричал Хафиз, поднимая кулаки и вновь прижимая их к груди.— Мы не пойдем в Неаполь, понимаешь?
За ним загремела вся палуба. Огромные тени закачались в слабом свете коптившего фонаря.
— Возвращайся! Мы не хотим сражаться за тех, кто
избивает нас на улицах! Назад! В Стамбул!
Фетих-бей снова затянулся дымом. В темноте никто
не заметил, как дрожали его веки и крепко стискивали
трубку толстые пальцы. Все-таки, даже когда обладаешь
дальновидностью и спокойным характером, трудно не
испытывать страха перед разъяренной толпой.
469
— Зачем так шуметь? — сказал он.— Я сам не хочу плыть
в Неаполь. И я сам, как все правоверные, почитаю пророка.
Хафиз нерешительно опустил руки.
— Если знаешь, зачем идешь? — спросил он изумленно.
— Если знаешь, зачем не платишь жалованья? — прозвучал жесткий, холодный голос Османа.
Фетих-бей щурился на коптивший фонарь.
— Деньги пришли, завтра вы получите половину,— сказал он протяжно.— А идти или нет в Неаполь, решаю не
я. Я передам ваше требование адмиралу Кадыр-бею и
Ушак-паше. Кровь османов слишком дорога, чтоб проливать ее за чужеземных собак.
Он одобрительно посмотрел на Кара-али, тихо повернулся большим грузным телом и закрыл за собой
дверь каюты.
В эту ночь никто не мешал матросам корабля патронбея делать все, что они хотели. Не слишком доверяя
обещаниям адмирала, они расположились лагерем на
шканцах и близ его каюты. Они не хотели спать. Неожиданная свобода пьянила, как вино. Перебивая друг
друга, матросы строили планы, и чем невероятнее был
план, тем легче ему верили.
Хафиз предлагал, не заботясь ни о ком, в том числе
и командах других кораблей, поднять поутру паруса и
плыть в Стамбул.
— А ты найдешь Стамбул? — спросил Осман.— Ты знаешь, где он?
— Он там, где восходит солнце. Кара-али посоветовал
послать надежных людей на другие корабли.
— Ты умный человек,— сказал он Хафизу.— Ты громче
всех говоришь правду. Другие тоже захотят в Стамбул.
— Если мы пошлем людей, об этом узнают и адмирал
Кадыр-бей и сам Ушак-паша,— возразил Осман.
Хафиз легкомысленно отвечал:
— Пусть узнает. Мы не боимся никого.
С тех пор как начальство само испугалось его, Хафиза,
он почувствовал себя сильным.
— А вот узнаешь, когда Ушак-паша заговорит с тобою.
470
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]