Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Корабли идут на бастионы
.pdf
Но Хафиза уже нельзя было унять ничем. Предпола-
гаемые препятствия приводили его в бешенство.
— Тогда мы уйдем одни. Если офицеры не захотят, мы
выбросим их за борт! — кричал он.— Мы не трусы, мы
не испугаемся! Мы возьмем Фетих-бея за его жирный
кадык.
И всем очень понравилось, что Фетих-бея на самом
деле можно было взять за его жирное горло.
На рассвете корабль стал похож на осажденную крепость. Матросы разобрали ружья и набили патронами
свои широкие пояса.
Хафиз ходил, как ощеренная птица, и, встряхивая в
горсти свинцовые пули, кричал у дверей Фетих-бея:
— Вот что будет с теми, кто поведет нас в Неаполь.
При этом он щелкал курком и стучал прикладом. Хафизу казалось, что настал один из тех всемогущих дней,
которые аллах посылает людям, чтобы исполнились все
их желания.
Кое-кто уже отправился в трюм растаскивать запасы.
Двое охотников вызвались оповестить о происшедшем
соседний корабль и ушли на капитанской шлюпке.
Когда солнце подняло над морем свой золотой горб,
команда с ружьями в руках была уже вся на палубе.
Решили снова вызвать из каюты Фетих-бея, и пусть он
прикажет ставить паруса и поднимать якоря.
Снасти, как красная паутина, светились в зареве восхода. Влажный шкафут казался выкрашенным суриком.
— Если не послушают наших слов, пусть заговорят
наши ружья! — кричал Хафиз, и лицо его горело, как
горел над морем восход.
Никто не знал, как это случилось, что среди шума на
палубе кто-то услышал плеск, знакомый плеск шлюпки,
идущей на веслах. Матросы кинулись к борту. Темный
силуэт, по бокам которого то и дело вспыхивали пучки
алых искр, быстро приближался к кораблю.
Кто-то окликнул шлюпку. С нее не ответили. Молчание это было неприятным и странным. Нельзя было
понять, что оно в себе таило. А между тем шлюпка уверенно шла к тому месту, где был спущен адмиральский
трап.
471
Весла разом застыли в воздухе, и шлюпка, чуть покачиваясь, коснулась трапа. На корме ее поднялась и стала
во весь рост темная сухощавая фигура.
Кара-али почувствовал, как по телу его пробежал
огонь и сердце остановилось.
Трап уже скрипел. По ступеням его поднимался Ушакпаша.
В планах Кара-али было рассчитано многое, но он
никак не ожидал, чтобы Ушак-паша один, без вооруженной охраны, явился на взбунтовавшийся турецкий
корабль.
Наваливаясь друг на друга, хватаясь за ванты, матросы
смотрели на адмирала с жадной, тяжелой тревогой. Раз,
другой звякнули ружья, и на палубу опустилась нестерпимая душная тишина.
Было слышно, как поскрипывают черные короткие
сапоги адмирала. Еще один шаг — и он остановился перед тесной толпой матросов. Сотни лиц одинаково напряженно глядели на него.
Кара-али затаил дыхание. Ему казалось, что человек
этот идет по острию ножа. Откуда могло быть у него это
спокойствие, если б аллах не даровал ему бессмертие и
вечную удачу. И Кара-али вдруг почувствовал, как в жилы
его, против воли, вливаются страх и холод.
Ушак-паша сунул под мышку трость, которую держал
в руке. Он вынул из-за обшлага мундира платок и вытер
соленые блестящие капли воды, брызнувшей из-под весла на его рукав. Жест был таким простым и спокойным,
что все, кто стоял на палубе, поняли, что человек этот не
только ничего не боится, но даже и не думает о том, что
тут можно чего-нибудь бояться. Толстый Фетих-бей стоял позади него на почтительном удалении, и теперь на
его одутловатом лице Хафиз мог бы распознать настоящий, неподдельный трепет и еще большее изумление.
Ушак-паша коснулся тростью плеча Хафиза, который
мешал ему идти дальше. Анатолиец отступил назад, и
ружье его тяжело стукнулось прикладом о палубу.
Кара-али глядел на отступившего Хафиза горящими
ненавидящими глазами. Он понял, что это ничтожное
мгновение решило все. Власть имени и славы непонят-
472
ного русского адмирала сопутствовала ему всюду. Страх
и привычка к повиновению всех этих только что кричавших и безумствовавших людей довершали остальное.
Ушак-паша прошел среди расступившихся матросов. За
ним, как тень, следовал всегда его сопровождавший русский офицер. Адмирал поднялся на шканцы и обернулся
лицом к огромной толпе, наполнившей всю палубу.
Он был не суров, не грозен, а такой, как всегда, каким
привыкли люди видеть его в обычные дни на кораблях
и на батареях.
— Скажите им, Метакса, что русский флот стыдится
смотреть на позор турецких служителей.
И после того как Метакса громко перевел эти слова,
глаза турецких матросов невольно повернулись в сторону открытого моря. Корабли русской эскадры полукругом стояли на рейде, и открытые их порты молчаливо
чернели среди блистающих на солнце волн.
— Пусть сейчас же выдадут зачинщиков,— сказал Ушаков.
Метакса выкрикнул это приказание как команду. И почти тотчас же из толпы послышался жесткий торопящийся голос Османа:
— Это Хафиз из Анатолии! Там они все сумасшедшие!
Несколько голосов повторили за ним:
— Это Хафиз! Хафиз из Анатолии!
Осман и еще двое матросов уже вырвали у Хафиза
ружье и тащили его на шканцы. Анатолиец, бледный,
как покойник, пытался вырвать у них свои скрученные
назад руки.
Его толкнули прямо к русскому адмиралу. Он остановился перед ним, весь дрожа и пошатываясь, как пьяный. Губы его, видимо, пытались что-то выговорить, но
изо рта вырывалось только свистящее дыхание.
Кара-али никак не мог понять, почему люди меняются с такой быстротой. Еще час назад все эти матросы
кричали, метались по палубе и стучали ружьями. Теперь
они молчаливой толпой застыли перед этим сухощавым
некрупным человеком, и было видно, что они сами не
понимали, как это произошло.
473
Боцман и профос уже взяли за плечи Хафиза. Но он
вырвался из рук державших его людей и кинулся к адмиралу.
— Дома ждут,— бормотал он торопливо.— Паша участок
отнял, понимаешь? Жена есть, сын есть, дочь есть...
И вдруг лицо его искривилось. Широко открытые
глаза намокли, и на усы, похожие на щетину, скатились
крупные капли.
Плача и всхлипывая, он вытер лицо длинными рукавами грязной рубахи.
— Понимаешь? Понимаешь? Ну что, если ты хочешь
в Неаполь. Ну что ж!.. Я тоже, понимаешь?
Не было возможности переводить это бормотание,
и Метакса сказал:
— Он просит пощады, Федор Федорович! Говорит,
что семья есть...
И Ушак-паша, посмотрев на лежавшего на палубе Хафиза, махнул рукой.
— Ну ладно! Скажите им, Егор Павлович, что ради совместного нашего плавания я прощаю на этот раз даже
зачинщиков.
Метакса в недоумении смотрел на адмирала.
— Но не окажет ли это милосердие нежелательного
действия? — помолчав, сказал он.
Адмирал странно поморщился.
— Исполняйте приказание, Метакса! Я думал, вы понимаете, что дело тут вовсе не в этом одураченном парне.
Зачинщиков надо искать повыше.
Матросы облегченно и радостно шумели. Они теснились к шканцам и кричали:
— Ушак-паша! Ушак-паша! Мы пойдем в Неаполь!
Русский адмирал оставался серьезным, но серые глаза его чуть улыбнулись какой-то далекой и непонятной
усмешкой. Ни Хафиз, ни Осман, ни сам Фетих-бей — никто не заметил, что он ничего не сказал о Неаполе.
Он спустился со шканцев и снова шел среди матросской толпы, опустив свою трость, так как никто уже не
мешал ему.
Кара-али стоял недалеко от трапа, позади двух вытянувших свои шеи матросов. Адмирал шел прямо на него.
474
Все было кончено. И в груди Кара-али кипели злоба,
тоска и отчаяние. Человек, из-за которого он таскался
с корабля на корабль и навсегда утратил свое счастье,
этот человек не в первый раз проходил мимо него, вовсе
его не замечая.
А что, если Кара-али, как подобает храброму, внесет
сейчас в события свою поправку? Что, если он воткнет
в эту обтянутую мундиром грудь свой кривой дамасский
кинжал?
Возможно, что его за это повесят! А возможно, что
воодушевленные его примером, все эти Хафизы и Османы снова забеснуются на палубе, требуя немедленного
отплытия в Стамбул.
Трепет пробежал по телу Кара-али. Рука его нащупала
рукоятку кинжала. Одним движением он мог рассчитаться со своим врагом, и никакие силы не могли спасти
этого надменного человека от его судьбы.
Адмирал был уже в трех шагах от трапа. Холодные
серые глаза его заглянули мимоходом в черные глаза
Кара-али.
И Кара-али почувствовал, как задрожали у него колени.
Вдруг с необычайной отчетливостью увидел он свое качавшееся на ноке
1
тело. Он взглянул на русские корабли,
молчаливо черневшие на сверкающей глади моря. Месть
была сладка, но жизнь была еще слаще, еще драгоценней.
Руки его в последний раз стиснули рукоятку кинжала, и
Кара-али бросился вперед. Он выскочил из-за спин стоящих перед ним матросов и ловко, как это он превосходно
умел делать, откинул перед русским адмиралом конец
троса, преграждавший выход к трапу.
Несмотря на то что на турецкой эскадре было водворено полное спокойствие, адмирал понимал, что оно ненадежно. Главными зачинщиками бунта были, конечно,
не матросы, иначе было совсем непонятно бездействие
свирепого турецкого начальства. Очевидно, турецкое
командование действовало в этом вопросе в согласии с
английским посольством.
Дальнейшее совместное плавание русской и турецкой
эскадры стало в таких условиях невозможным. А потому
1
Конец реи.
475
адмирал Ушаков любезно распростился с Кадыр-беем,
как они оба знали, навсегда.
Первого сентября турецкая эскадра снялась с якоря и
взяла курс на Дарданеллы. А эскадра адмирала Ушакова
через два дня направилась к Неаполю.
20
Генерал Гарнье командовал французскими войсками,
охранявшими Рим. Северная Италия была уже освобождена Суворовым, южная — Ушаковым. Неаполитанский
корпус генерала Буркгарда угрожал Риму с левого берега
Тибра, австрийский корпус под командованием фельдмаршала Фрелиха двигался к Риму от Тосканы.
Гарнье перехитрил и неаполитанцев и австрийцев.
Чтобы предупредить удар с двух сторон, он решил напасть сам на того из противников, кто окажется ближе
и слабее. Корпус Буркгарда был слабее, и Гарнье стремительно напал на него. Сражение длилось целый день; к
вечеру Буркгард бежал. Тогда, не теряя времени, Гарнье
повернул в другую сторону и вскоре разбил наголову
корпус фельдмаршала Фрелиха. Победа была окрыляющей, но французы не успели насладиться ею: пришло
известие из Неаполя.
Гарнье тотчас же вызвал полковника Обера.
— Вам известно,— спросил он,— что адмирал Ушаков
высадил в Неаполе отряд в восемьсот человек и что
отряд этот направляется к Риму?
— Нет, генерал,— с тревогой ответил Обер.
— А вы знаете, что такое русская пехота?
— Очень хорошо,— признался Обер.— Превосходно
знаю, потому что она уже отняла у Франции почти всю
Италию.
Поглаживая усы, Гарнье сказал:
— Дела вообще печальны: все победы генерала Бонапарта уничтожены ударами русских. Вот мощный враг,
все другие ничто. Если пехота адмирала Ушакова подойдет к Риму, мы не удержим ни города, ни крепости
Святого ангела.
476
— По всей вероятности, будет так,— вздохнув, под-
твердил Обер.
Это был худощавый человек с крепкой шеей и шишкой над глазом, похожей на ягоду крыжовника. Его исполнительность доходила до героизма.
— У нас нет выхода,— продолжал Гарнье.— На севере
Суворов, на юге Ушаков. Рано или поздно придется сложить оружие.
Полковник выпрямился.
— Мы умрем, как умирают солдаты, господин генерал.
Гарнье пристукнул сапогом со шпорой. Шпора мелодично прозвенела.
— Жизнь иногда не мудра, но смерть мне представляется всегда глупой. Я решил пойти на капитуляцию.
— Вы, генерал? — воскликнул Обер.— Вы, столь верный
сын Франции!
Обняв полковника, Гарнье улыбнулся:
— Я хочу сохранить наших солдат, все наше оружие,
все наше имущество. Даже более того, Обер, мы будем
иметь возможность снова сражаться.
Полковник Обер не понял, и Гарнье пояснил:
— У Чивита-Векки стоит корабль коммодора Трубриджа. Стоит он там для того, чтобы принять участие в
победе союзников, если таковая последует. Я предложу Трубриджу славу победы, которой он не одержал.
Бурк гард и Фрелих разбиты, а потому, пока не подошел
русский отряд, условия буду диктовать я.
Обер просиял, как солнце после дождя.
— Я всегда верил в ваш гений, господин генерал! Но
что, если Трубридж затянет переговоры?.
— Ни в ком случае, мой милый Обер! Трубридж хочет,
чтобы слава победы принадлежала Англии.
В тот же день французы условились о встрече с коммодором Трубриджем.
Встреча произошла в маленькой усадьбе, принадлежавшей одному знатному римлянину, не раз оказывавшему услугу французским оккупантам.
Гарнье и Трубридж сели за маленький столик для игры
в шахматы. Белые пальцы генерала небрежно, как по
477
клавишам, перебегали по желтым и черным квадратам.
— Я считаю дальнейшее кровопролитие излишним,—
начал Гарнье.
— О да! Тем более, что оно бесполезно,— подхватил
Трубридж.
Он крепко держал на коленях свою шляпу. Сильные
короткие ноги его с выпуклыми икрами твердо упирались в пол.
Пальцы генерала Гарнье остановились на черном
квадрате.
Трубридж, вероятно, приготовлялся торговаться, а
потому намекал на дурные для Гарнье обстоятельства.
Генерал задумчиво повел бархатными черными глазами.
— Как знать, сударь, что полезно и что нет! — воскликнул
он.— Такие союзники, как неаполитанцы и авст рийцы,
тоже не приносят вам пользы. Для меня же они весьма
хороши, ибо теряют голову при одном виде французских солдат. Другое дело — русские. Они враги Франции,
но я отдаю должное даже врагу. Их солдаты бесподобны.
Я боюсь, что слава освобождения Италии будет принадлежать им. Может быть, вы предпочтете, чтобы я
капитулировал перед русскими?
На этот раз Трубридж не ответил: «О да!»
— Ваши условия, господин генерал? — без обиняков
спросил он.
— Мой дорогой коммодор,— протянул Гарнье.— Просвещенные люди всегда понимают друг друга. Просвещение объединяет мир, презирая все условности.
Недоразумения между просвещенными людьми имеют
временный характер.
Вынув из-за борта мундира бумагу, он протянул ее
Трубриджу.
Опасаясь якобинского коварства, коммодор дважды
перечитал каждый параграф. Французы сдавали Рим и
крепость Святого ангела при условии свободного выхода из города с оружием в руках и со всем имуществом.
Пунктом, наиболее желательным для отправки из Италии, генерал Гарнье назвал Геную.
478
Трубридж всегда уважал принцип частной собственности, а потому ничего не имел против вывоза имущества. Правда, французы могли вывезти и то, что они,
выражаясь деликатно, «изъяли» у населения. Но война
есть война!.. Собственность, конечно, священна, однако, по мнению Трубриджа, было невозможно установить
сейчас, что принадлежало французам и что было захвачено ими у населения. Пункт об отправке французских
войск за счет союзников свидетельствовал об уме генерала Гарнье.
«Он совсем не похож на фанатика,— подумал Трубридж.— Вполне разумный человек».
И, поглаживая свою шляпу, лежавшую на коленях,.
коммодор подтвердил, что деловые люди всегда могут
понять друг друга.
21
Накануне пришла почта из России. Ушаков получил
два письма: одно от Лизы, другое от Непенина. «Ахтиарский мудрец» сообщал, что повелением императора
освобожден из крепости, но без разрешения жить в
столицах, и пока поселился в рязанском имении Аргамакова.
Письмо это в первую минуту ошеломило адмирала.
Его друг встал перед ним, словно из могилы. Ушаков прочел письмо еще раз, жадно, торопясь, отыскивая в его
словах какое-то скрытое значение. Затем сунул письмо
за борт мундира и вышел на галерею посольского дома
в Неаполе, откуда хорошо было видно вспененное море
под свинцовым небом.
Все предвещало шторм. За галереей ветер трепал кусты и подстриженные, похожие на шары, померанцевые деревья. Большая свинцовая туча закрыла половину
неба.
Адмирал долго расхаживал по галерее. Худощавая фигура, седеющая голова, бледное лицо мелькали между
мраморными колоннами, пока густая темень не опустилась над Неаполем.
479
Тогда Метакса услышал шаги на лестнице. Адмирал
медленно, должно быть, в глубоком раздумье, поднимался к себе.
Вскоре в окне комнаты Ушакова заколебалось пламя
свечи. Свеча горела всю ночь.
«Петр Андреич, голубчик,— писал Ушаков Непенину,— хотел бы я сейчас тебя обнять и прижать к сердцу.
Ты неизменно жил в душе моей. Я уверен, что дружба
наша прекратится лишь со смертью, и твердо жду нашей
с тобой встречи... Ты не можешь жить в столицах? Я сам
в них не живу и в том нужды не имею. Климат тамошний
не по мне. Главное — свобода, прекраснейший дар творца!
Пусть даже одна только ненависть государя к матери его
открыла перед тобой ворота крепости. Я сию ненависть
готов благословить...»
Когда обе последние фразы были написаны, Ушаков
спохватился, что таких мыслей об источниках милосердия императора высказывать никак нельзя, да еще
в письме к человеку, только что получившему свободу.
Хотя письмо это предназначалось к отправке не с почтой, а с верной оказией, но случайностей на свете было
слишком много. Кроме того, адмирал знал, что им недовольны в Петербурге.
Тщательно зачеркнув неосторожные слова, он продолжал:
«...Ты намекаешь, что здоровье твое не столь хорошо.
Приезжай в Крым, он исцелит тебя. Мой дом всегда будет твоим. А татарин Маметкул с отменным искусством
лечит грязевыми ваннами.
Не знаю, скоро ли увидимся мы. События удерживают меня вдали от любезного отечества. Однако успехи
российских войск столь велики, что окончательную победу над французами уже можно прозреть сквозь мрак
будущего. Величайший в мире гений Суворова сему
причиною. И ежели б не происки союзников наших,
то окончательная победа над врагом была бы много
ближе.
480
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]