Античная литература. Учебное пособие

поисках урана. Ты не знаешь, что это за штука, и я не буду надое­дать тебе объяснением, Флакк. Хотя «uranium»— еще одно дакти­лическое слово. Каково это— узнавать слово, которое не можешь употребить? Особенно— для тебя— греческое? Ужасно, полагаю; как для меня твоя латынь. Возможно, если бы я мог оперировать его уверенно, я в самом деле сумел бы вызнать тебя. С другой сто­роны, возможно, и нет: я бы стал для тебя лишь еще одним латин­ским автором, а это прямой путь к зиянию.

чество, настоящий полет фантазии. Вместо этого он перекраивает официальную летопись и подает это как свежие новости. Начать с того, что мертвые свободны от причинности. Знание, доступное им,— знание о времени— всем времени. Это он мог бы почерп­нуть у Лукреция; твой друг был ученый человек. К тому же с по­трясающим метафизическим инстинктом, настоящим чутьем на духовную подоплеку вещей: его души гораздо менее телесны, чем у Данте. Сущие маны: газообразные и неосязаемые. Есть искуше­ние сказать, что его схоластика здесь практически средневековая. Но это было бы снижением. Потому что метафизически ваше будущее оказалось гораздо менее образным, чем ваше греческое прошлое. Ибо что такое вечная жизнь для души по сравнению с перевоплощением? Что такое рай для нее после пифагоровского обещания другого тела? Просто безработица. Однако каковы бы ни были его источники: Пифагор, платоновский «Федр», его соб­ственное воображение,— он без толку промотал все это ради ро­дословной цезаря.

мало любовное достояние цезаря— которое, как всегда, вне по­дозрений,— чем его территориальные завоевания. Но в отличие от твоего друга, Назон любил женщин. Среди прочего именно это делает описание его внешности таким трудным, поэтому я коле­блюсь между Полом Ньюменом и Джеймсом Мейсоном. Женолю­бом может быть кто угодно: но это не значит, что ему следует до­верять больше, чем педофилу. И все же его версия того, что проис­ходило между Дидоной и Энеем, звучит несколько убедительнее версии твоего друга. Назоновская Дидона утверждает, что Эней покидает ее и Карфаген в такой спешке— помнишь, надвигался шторм, и Эней, должно быть, достаточно натерпелся от штормов к тому времени, носясь по бурным морям семь лет,— не потому, что внял зову своей божественной матери, а потому что Дидона от него беременна. И поэтому она решается на самоубийство: ее ре­путация погублена. Как-никак она царица. Назон даже заставляет свою Дидону усомниться, действительно ли Венера была матерью Энея, ибо она богиня любви, а отъезд— странный (хотя и не бес­прецедентный) способ проявить это чувство. Несомненно, Назон смеется здесь над твоим другом. Несомненно, это изображение Энея нелестно и, учитывая то обстоятельство, что легенда о тро­янских истоках Рима была официальной исторической доктри­ной с третьего века до Р.X. и далее, совершенно непатриотично. Равным образом несомненно и то, что Вергилий никогда не читал «Героид» Назона; в противном случае его обхождение с Дидоной в подземном мире было бы менее предосудительным. Ибо он про­сто упрятывает ее вместе с Сихеем, ее бывшим мужем, в какой-то отдаленный закоулок Элизиума, где они прощают и утешают друг друга. Пара пенсионеров в странноприимном доме. Чтобы не пу­тались у нашего героя под ногами. Чтобы напутствовать его про­рочеством, избавив от боли. Потому что Овидий создает лучшую копию. Во всяком случае, никакого второго воплощения для души Дидоны.

Или: так человек расширяет Pax Romana. С помощью снов, если необходимо. Что, если вдуматься, есть еще одна— возмож­но, последняя— форма возрождения жизни, особенно если ты один. Она безразлична к цезарю, превосходя в этом смысле даже пчел. Хотя, повторяю, бесполезно говорить с тобой в таком тоне, поскольку твои чувства к нему ничуть не отличались от чувств Вергилия. Как и твои способы их выражения. Ты тоже возносишь славу Августа над человеческим горем, обременяя этой рабо­той— к твоей чести— не праздные души, а географию и мифоло­гию. Как бы похвально оно ни было, боюсь, это наводит на мысль, что Август владеет либо спонсируется обеими. Ах, Флакк, ты мог бы с тем же успехом воспользоваться гекзаметром. Асклепиадов стих все же слишком хорош для этой материи, слишком лиричен. Да, ты прав: ничто так не порождает снобизма, как тирания.

Полагаю, у меня просто аллергия на вещи такого рода. Если я не упрекаю тебя более язвительно, то потому, что я не твой современник: я не он, потому что я почти что ты. Ибо я писал твоими размерами, и в частности этим. Именно это, как я ска­зал, заставляет меня ценить “Caspium”, “Niphaten” и “Gelenos”, что стоят в конце твоих строк, расширяя империю. И то же делают “Aquiloiribus” и “Vespero”, но движением вверх. Мои сюжеты, ко­нечно, скромнее; к тому же я пользовался рифмой. Единственный способ совпасть с тобой полностью— это поставить перед собой задачу повторить всю твою строфику на этом языке или на моем родном гиперборейском. Или же перевести тебя на один из них. Если вдуматься, такая работа осуществима — и гораздо более, чем переделка, скажем, гекзаметров и элегических дистихов Ови­дия. В конце концов твой сборник— не такая уж большая книга, и собственно «Песни»— всего лишь девяносто пять од различной длины. Но я боюсь, что собака слишком стара, как для новых, так и для старых трюков; мне бы следовало подумать об этом раньше. Нам суждено быть разделенными, в лучшем случае оставаться со­братьями по перу. Боюсь, недолго, но, надеюсь, достаточно, чтобы приближаться к тебе время от времени. Даже если недостаточно близко для того, чтобы разобрать твое лицо. Другими словами, я обречен на мои сны; но я приветствую эту обреченность.