Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Античная литература. Учебное пособие
.pdf
случае перевод Пушкина является довольно точным, и четырехстопный хорей, которым воспользовался Пушкин, на русском
языке выразительно передает светлое, радостное настроение подлинника.
Из римских прозаиков внимание Пушкина привлекали ав-
торы романов , историки: и другие.
Как свидетельствует признание в « », Пушкин
«читал охотно Апулея...». Что же касается Петрония, то автора
«Сатирикона» Пушкин сделал героем своей « -
». Здесь Пушкин собирался представить последние
дни римского писателя как яркое свидетельство императорской
тирании Нерона. Повесть, однако, сохранилась лишь в отрывках
и планах, правда, достаточно выразительных. Дошедшие отрывки
примечательны также органичным включением в прозаический
текст стихотворений Анакреонта и Горация и комментариями к
ним.
Что касается , то древний греческий лирик привлекал Пушкина своими -
. Вслед за Ломоносовым, Державиным, Батюшковым Пушкин
обогатил русскую «анакреонтику». Пушкинский «анакреонтический цикл» включает ряд стихотворений: «, -
...», « ...?», « ...»,
« ». Названные стихотворения в ряде случаев
представляют собой почти буквальный перевод анакреонтических текстов. Встречаются, однако, и творческие «нововведения».
Так «фракийская кобылка» под пером Пушкина обрела «честь
кавказского тавра», однако при этом Пушкин прекрасно сохранил
легкость и игривость интонаций оригинального текста.
Пушкиным осуществлены и отдельные переводы других
греческих поэтов: , , , . Од-
нако в целом, безусловно, ощутим его преимущественный интерес к римской поэзии. В этом тяготении скорее всего проявятся
и «уклон» царскосельской «программы», и влияние французской
поэзии, ориентированной прежде всего на римские традиции.
Вместе с тем следует отметить, что из всех римских поэтов у Пушкина был своего рода «любимец», поэт, который не сразу, но затем
331
глубоко и на долгие годы завладел его сознанием. Это .
В связи с этим обстоятельством мы считаем возможным и даже
необходимым при освещении темы «Пушкин и античная литература» специально выделить аспект, связанный с пушкинской рецепцией личности и творчества этого римского поэта.
Овидиевские мотивы у Пушкина уже привлекали внимание
ряда исследователей (Б.Томашевский, А.Слонимский, Н.Вулих и
т.д.), однако масштаб и значение этой темы, на наш взгляд, не являются до конца понятыми и оцененными, ряд важных аспектов
остались вне поля зрения исследователей. Обычно справедливо
подчеркивается, что определяющим -
, пространственно приблизившие Пушкина к местам, где некогда страдал и римский изгнанник,
в Iв. до н.э. сосланный Августом в далекую причерноморскую колонию Томы (близ нынешней Констанцы в Румынии).
Заметим, что русское общество к началу 1820-хгг. еще мало
знало Овидия. В XVIII — начале XIX вв. появились некоторые
переводы (В.Рубан, В.Майков, А.Тиньков и другие), однако были
они крайне упрощенными, неполными, свидетельствовали об
избирательном отношении к римскому поэту. Пока еще интерес
привлекало раннее творчество Овидия («Песни любви», «Героиды» и другие), а также его поэма «Метаморфозы». Что же касается
«Тристий» и «Писем с Понта», то с ними обычно знакомились во
французских переводах. В обществе разделялась также и французская, восходящая к мнению Вольтера, версия, что Овидий
был сослан Октавианом Августом за любовную связь с дочерью
императора Юлией. В пользу этой версии, как считалось, свидетельствовало то обстоятельство, что Юлия была сослана одновременно с поэтом, правда, не на столь долгий срок и не в столь
отдаленные края, но сторонников указанной версии это не смущало. «Французскую версию», как свидетельствует одно из ранних посланий 1821г. («»), разделял и Пушкин. Послание
открывает поэтическая строка: «В стране, где Юлией венчанный
и хитрым Августом изгнанный...». Это послание отмечено снисходительно-критическим отношением к римскому изгнаннику за
то, что он «малодушно посвятил» свою элегическую лиру «глухому» Октавию. Себя же поэт подчеркнуто отличает от Назона:
332
Молебнов лести не пою,
И дружбе легкие посланья
Пишу без строгого старанья...
Последние строки свидетельствуют о том, что к поэзии Овидия периода ссылки поэт относится без восторга, разделяя мнение о том, что в Томах муза покинула стареющего поэта, впавшего в натужные и однообразные длинноты. Однако не пройдет и
года, как стремительно
, а его собственные послания перестанут быть легкими,
и в поэтических «стараниях» посланий скажутся плоды чтения
овидиевых « ». Они проявятся, к примеру, в структуре и деталях послания «» («В стране, где я забыл тревоги прежних лет...»). Как и Овидий в своих «Письмах», Пушкин
вспоминает о том, что значила для него эта дружба в былые годы,
уверяет, что положение ссыльного обострило тоску по другу, признается, что душа ни в чем не находит утешения и томится даже в
окружении муз:
Но дружбы нет со мной. Печальный, вижу я
Лазурь чужих небес, полдневные края,
Ни музы, ни труды, ни радости досуга—
Ничто не заменит единственного друга.
Ты был целителем моих душевных сил...
поэтической соответствует , не встречаются лишь овиди-
евы просьбы о заступничестве, зато в заключении послания, как и
у Овидия (в посланиях к Котте Максиму, Аттику и т.д.), находим
в пушкинском послании страстную мольбу о будущей встрече.
Пушкин сам, ощущая родство с развитием овидиевой темы «друга
в изгнании», вводит , вернее тень его, в экспозицию
послания («...прах Овидиев пустынный мой сосед»).
Начавшиеся -
. Находясь на бессарабской земле, Пушкин лучше узнает этот
край и то, каким суровым он был много веков назад. Поэт он знакомится с , все еще продолжающими жить
333
на этой земле, отправляется к местам легендарной могилы римского изгнанника, пристально вчитывается в текст созданных
Овидием в ссылке «Тристий» и «Писем с Понта». Сопровождающий Пушкина в поездке в Аккерман И.П. Липранди отмечал
необычайную пытливость поэта в сборе сведений об Овидии и
страстность выражения его чувств к римскому поэту. Наиболее
полно это отразится, безусловно,
« », созданном в последние дни уходящего
1821 г. Примечательно, что сам Пушкин придавал этому тексту
немалое значение, о чем свидетельствуют его строки из письма к
брату от 30 января 1823г.: «Каковы стихи к Овидию? душа моя, и
“Руслан”, и “Пленник”, и “Noel”, и все дрянь в сравнении с ними».
Что же могло в указанном послании так удовлетворять самого поэта, а более столетия спустя восхищать и сегодня современного читателя? В ходе практического занятия студенты могут
высказать свое мнение по этому поводу. Можно выразить свое
отношение и к суждению авторитетного литературоведа, к примеру, Н. Вулих: «...в этой элегии заложено глубокое нравственное начало, она исполнена высокого благородства, милосердия и
пристального внимания к страдающему человеку. Даже чувствуя
и думая иначе, чем его античный собрат, Пушкин стремился постичь его индивидуальность и особую, чарующую красоту его поэтических картин и описаний».
Действительно, пушкинское послание наполнено -
«», свидетельствующими о пристальном и
увлеченном их чтении. Мы особенно ощущаем это при воссоздании контрастных картин «златой Италии» и «хладной Скифии»,
введенных Пушкиным с целью потрясти читателя силой обрушившихся на поэта перемен. Вот лишь один из возможных впечатляющих примеров. В элегии 10-й 3-йкн. «Тристий» у Овидия
читаем:
334
Верить будут ли мне, но я видел, как целое море
Все покрывалося льдом, как белоснежной корой,
И не только видел, но шел по воде затвердевшей,
Билася влага струи под незамокшей стопой.
Пушкин в своей элегии вспоминает это движение потрясен-
ного путника, робко ступающего ногой на ледяную гладь моря:
Я вспомнил опыты несмелые твои,
Сей день, замеченный крылатым вдохновеньем,
Когда ты в первый раз вверял с недоуменьем
Шаги свои волнам, окованным зимой...
Подобных «примеров» в элегии немало, и студентам нетрудно это почувствовать, сравнивая указанные элегии. Пушкин сам
признается: «Я повторил твои, Овидий, песнопенья...». Но важно
проследить за общим ходом мысли поэта, которая, на этот раз,
не содержит и тени превосходства над автором «Тристий». Более
того, Пушкин с вызовом вопрошает:
Чье сердце хладное, презревшее харит,
Твое уныние и слезы укорит?
Кто в грубой гордости прочтет без умиленья
Сии элегии, последние творенья,
Где ты свой тщетный стон потомству передал?
Суровый славянин, я слез не проливал,
Но понимаю их...
В послании «К Овидию» мы скорее можем обвинить Пушкина в грехе , когда, к примеру, читаем строки: «Не славой— участью я равен был
тебе» или же:
Утешься; не увял Овидиев венец!
Увы, среди толпы затерянный певец,
Безвестен буду я для новых поколений,
И, жертва темная, умрет мой слабый гений...
Между тем, позиция поэта оправдана щедростью его гения,
в первую очередь стремящегося вернуть заслуженную славу поэтическому собрату. Вся элегия поражает тактом «выдвижения»
Овидия и собственного деликатного «ухода» в тень. Себя
335
предпочел выразить (Я сердцем следовал,
Овидий, за тобою!»), в проницательном «» -
«»: пластический талант античного поэта,
пронзительную искренность его скорбных чувств.
Однако уже в этой элегии начинается важное для последу-
ющего творчества Пушкина размышление -
, подлинных основаниях творческого бессмертия.
Пример Овидия поразил Пушкина -
, . Кумир «золотой молодежи» Рима,
привыкший к славе и неге, в дни изгнания и старости поэт настигнут забвением дальней родины. Это Рим оказался «хладным».
Между тем, край ссылки, так долго им проклинаемый, окружил
его любовью, этот край «его прославлен плачем», о нем и ныне
«молвой наполнен сей предел».
Более цельное и выразительное воплощение этой «молвы»,
«легенду об Овидии», мы находим в «» (1824).
из легенды старого цыгана— это образ
, кроткого, незлобивого, доброго, как дитя. Подобно Але-
ко, он пришелец, но, в отличие от последнего, и
мягкосердечен, чем себе .
И полюбили все его,
И жил он на брегах Дуная,
Не обижая никого,
Людей рассказами пленяя...
Образ Овидия в «Цыганах»— это не только идеальное вопло-
щение человечности, но и
:
Имел он песен дивный дар
И голос, шуму вод подобный...
Однако в «Цыганах» Пушкина многозначителен вопрос, вло-
женный в уста Алеко, но по сути выдающий авторское размышление, обращенное :
336
Певец любви, певец богов,
Скажи мне, что такое слава?
Могильный гул, хвалебный глас,
Из рода в роды звук бегущий
Или под сенью дымной кущи
Цыгана дикого рассказ?
Как видим, пушкинское переживание овидиевой судьбы продолжается и после того, как покинуты бессарабские пределы, и
на этот раз иные аспекты
овидиевой ссылки: ,
, в частности,
. Пушкинское внимание привлекал ряд по-
сланий последней, IVкн. «Тристий» (13-е послание «Кару» и 14-е
«Тутикану»), в которых Овидий поведал друзьям, что выучил
гетский язык, сочинил на нем стихи и читал их толпе вооруженных гетов, пришедших от этого чтения в необычайное волнение
(«В гетских устах вскипел ропот и долго не молк...). По римскому
обычаю томиты увенчали главу поэта венком, освободили его от
местных налогов, по-новому взглянули на его участь и, как могли,
согрели своим участием.
Сочинения Овидия, созданные в ссылке, в значительной мере
наполнены темой поэзии. Стихи погубили поэта, но они же и
спасли, став единственной опорой и смыслом существования изгнанника. В них видел поэт и залог своего бессмертия.
«, », еще в
заключении созданных до ссылки «». Однако затем
многократно варьировал эту тему на страницах своих «».
Приведем фрагмент одной из характерных элегий, представляющих наставление юной поэтессе Перилле:
Вот хотя бы я: и отчизны лишен, и вас, и Пенатов,
Отнято все у меня, что было можно отнять,
Только мой дар неразлучен со мной, и им я утешен,
В этом у Цезаря нет прав никаких надо мной.
Пусть кто угодно мне жизнь мечом прикончит свирепым,
337
И по кончине моей слава останется жить,
Будет доколь со своих холмов весь мир покоренный
Марсов Рим озирать, будут читать и меня.
Возможно предположить, что «» -
знаменитого пушкинского 1836.
(« ...») не меньше, не-
жели ода Горация и ее русские переводы. Возможно и образы диких племен («и ныне дикий тунгуз, и друг степей калмык») восходят к размышлениям об овидиевой судьбе и его стремлениях
приобщить к поэзии «дикое племя». Заметим, во всяком случае,
что, обозначая дальность пределов Римской империи, куда достигнет его слава, Гораций не обозначал населяющие их народы.
Интерес к «непросвещенному племени» в целом мало занимал
Горация, ориентированного прежде, всего на «образованного
ценителя». В своих «Посланиях к Пизонам» («Наука поэзии») он
наставлял творца: «Не желай удивленья толпы, но пиши для немногих». Высказанное выше предположение как гипотезу возможно обсудить в студенческой аудитории, опираясь на упомянутые тексты.
Упоминания об Овидии встречаются также в 1-й главе «Евгения Онегина», ряде стихотворений и писем. С новой силой образы Овидия и его «Тристий» встают перед Пушкиным в связи с
появлением в 1830-егг. стихотворений поэта В.Г.Теплякова. Это
был младший современник Пушкина, человек с трагической судьбой. За близость к декабристам он был арестован, заточен в крепость, затем сослан на юг в Херсон и Одессу. Добившись в 1929г.
освобождения, Тепляков посвятил всю дальнейшую жизнь путешествиям, связанным с дипломатическими и культурными миссиями. Страстный поклонник Овидия, что видно уже из названий
выпущенных Тепляковым книг («Фракийские элегии», «Письма
из Болгарии»), поэт мечтал найти могилу Овидия, хотя по разным
причинам это ему не удалось.
Познакомившись со стихотворениями Теплякова еще в рукописи, Пушкин сочувственно воспринял и стихи, и личность поэта. Летом 1835г. состоялось и их личное знакомство. Вскоре, в
338
третьей книге своего журнала «Современник» за 1836г.,
опубликовал и свою статью « . -
, 1836.» Указанная статья чрезвычайна
интересна. Мы имеем возможность почувствовать в ней искреннюю, горячую поддержку Пушкиным начинающего поэта, его
стремление защитить Теплякова от упреков в подражательности,
которые видятся ему, Пушкину, как «желание изучить свой образец и дать ему вторую жизнь». Однако в отношении намерения
«изучить свой образец» Пушкин преподносит Теплякову как ободряющие, так и критические уроки, свидетельствующие о пока
еще неглубоком знании молодым поэтом Овидия.
Для нас же важно, что именно здесь, ,
дает емкую, но принципиальную -
, в который раз защищая ее от критики поверхностного
читателя: «Книга “Tristum” не заслуживает такого строгого осуждения. Она выше, по нашему мнению, всех сочинений Овидиевых
(кроме “Превращений”). Героиды, элегии любовные, и самая поэма “Ars amandi”, мнимая причина его изгнания, уступают “Элегиям понтийским”. В сих последних более истинного чувства, более
простодушия, более индивидуальности, и менее холодного остроумия. Сколько яркости в описании чуждого климата и чуждой
земли! Сколько живости в подробностях! И какая грусть о Риме!
Какие трогательные жалобы» Можно сказать, что
ту ,
которая произошла к середине XXв. и не без побудительного участия русского поэта. — яркое
, .
Творческое наследие Пушкина дает еще немало примеров
освоения античной культуры: обращения к мифологии, историческим и литературным образам античности, поэтическим приемам, опытам перевода и т.д. Следует заметить, что немало в намеченной области осталось недостаточно изученного и ждет новых
поколений исследователей.
339
I. Определение круга античных авторов, вызывающих наибольший интерес Пушкина. Установление факторов, обусловивших эти предпочтения.
II. Рассмотрение переводов из античных авторов, осуществленных Пушкиным. Сравнение их с другими имеющимися переводами.
III. Опыт комментария античных имен, названий, образов в
отдельных главах «Евгения Онегина», к примеру, в первой главе.
Обращение ко второй главе. Выявление мотивов обильного присутствия «античных реалий» в первой главе и почти полного их
отсутствия во второй.
IV. Анализ пушкинского послания «К Овидию». Образ Овидия в послании и отношение к нему автора. Поиск реминисценций из овидиевых «Тристий».
V. Знакомство с элегией В. Г. Теплякова «Томис», статьей
Пушкина об этом и других стихотворениях Теплякова. Значение
суждений Пушкина об Овидии в истории изучения творчества
римского поэта.
Обязательная
ВулихВ.В. Овидий. М., 1996.
Овидий. Скорбные элегии. Письма с Понта. М., 1982.
СуздальскийЮ.П. Пушкин и античность. Л., 1969.
ТепляковВ.Г. Стихотворения // Поэты пушкинской поры. М.,
1972.
Кнабе Г. С. Пушкин и античность // Кнабе Г.С. Русская античность. М., 199. С. 145—153.
Дополнительная
СуздальскийЮ.П., СелецкийБ.П., ГерманМ.Ю. На семи холмах. Очерки культуры древнего Рима. М., 1965.
ТрубецкойБ.А. Пушкин в Молдавии. Кишинев, 1990.
340
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]