Античная литература. Учебное пособие

то же время еще продолжает действовать старая система обще­ственных ценностей, рассматривающих личность с точки зрения ее служения государству. Личность обретает свой смысл и значи­тельность через участие в истории, но и история существует лишь в личности.

О «хтонизме» Энея (о «хтонических» ритмах Энеиды пи­салось относительно недавно) здесь придется сказать немного. О двух (по меньшей мере) обстоятельствах следует помнить. Пер­вое— Эней прижизненно оказался в царстве мертвых, и опыт это­го прикосновения к смерти с тех пор вошел в его жизнь. До сих пор, покинув Трою, он был все время в движении, его направление было к западу, в сторону заката, туда, где находится царство мертвых, его горизонтальная проекция, и смысл этого движения к западу состо­ял в поиске точки приложения сил, о которой были пока не вполне ясные знаки и знамения. После посещения царства мертвых Эней как бы покидает море, оседает на земле (прекращение движения), поиск окончен: слова Анхиза открыли ему то «сильное», священное место, где должны быть приложены силы, оно найдено, и теперь наступает пора дела, чему и посвящена вторая половина Энеиды, в которой Эней предстает перед читателем совсем иным человеком в ряде важных отношений. Второе— ужасная сцена убийства в по­единке Энеем Турна (оно не было первым— ему предшествовало уже на италийской земле недавнее убийство Мезенция и Лавза, но это убийство Турна было особым). Уже перед боем положение со­перников разное: Эней уверен и ищет поединка, видя в нем способ решить все проблемы разом; у Турна ситуация сложнее, и поэтому он выжидает, оттягивает время, медлит вступить в бой (Quae mine deinde mora est? aut quid iam, Turne, retractas? XII, 889,— взывает Эней к противнику)— не из страха перед Энеем, но опасаясь и бо­ясь сил более высоких, чем Эней (...Non me tua fervida terrent / dicta, ferox, di me terrent, et Jupiter hostis. XII, 894—895). Этот последний страх подавляет волю Турна, он как бы неясно догадывается о воле судьбы и богов и на поединок выходит почти как обреченный. По­раженный копьем, Турн сразу же смиряется с поражением, призна­ет свою вину и жалко просит о сохранении жизни: ...Не прошу ни о чем: заслужил я расплаты. / Пользуйся счастьем своим. Но если ро­дителя горе / Может тронуть тебя, то молю я— ведь старцем таким же / Был и отец твой Анхиз— пожалей несчастного Давна, / Сына старцу верни или тело сына, коль хочешь. / Ты победил. Побежден­ный, к тебе на глазах авзонийцев / Руки простер я. Бери Лавинию в жены— и дальше / Ненависть не простирай (ulterius ne tende odiis).

XII, 931—938. Теперь медлит Эней: мольба Турна, кажется, дошла до его сердца (XII, 940—941). Успел ли Эней вспомнить похожую сце­ну, когда старик Приам жалко выпрашивал у убийцы тело убитого им его сына,— не ясно. Но будь времени больше, конечно, вспом­нил бы: параллель слишком очевидна. А вспомнив эту, троянских времен сцену, наверное, вспомнил бы и слова своего отца Анхиза, к нему обращенные: Ne, pueri, nе tanta animis adsuescite bella (VI, 833) и тем более просьбу-повеление отца, относящуюся как бы именно к этой, в эту минуту над телом поверженного Турна переживаемой ситуации — Tuque prior, tu parce, genus qui dulcis Olympo / proiice tela manu, sangius meus (VI, 835—836), cp. parcere vitae («Ты, потомок богов, ты первый о милости вспомни, / Кровь моя, меч опусти!...»), и, наконец, тот общий нравственный принцип, высказанный Ан­хизом тогда же, в мрачном царстве мертвых, перед шествием толь­ко еще имеющих воплотиться в будущем теней: hae tibi erunt artes... / parcere subiectib (VI, 853—854) и две или три тысячи лет спустя откликнувшийся в пушкинском «И милость к падшим призывал».

но-яростное» от этого не исчезает. И Эней, убивающий повер­женного и молящего о пощаде Турна,— не судья, не исполнитель приговора и даже не «рука» Палланта, но субъект «хтонических» состояний и действий, результаты которых могут совпадать с тре­бованиями справедливости и разума, стоящие же за ними смыс­лы— никогда. Объяснять присутствие «хтонического» начала в человеке и его взрывы в худшие его состояния не нужно. [Впро­чем, это не в первый раз, когда гнев охватывает Энея: в час гибели Трои Эней случайно увидел на пороге святилища Весты Елену, виновницу всех бед Трои— Вспыхнуло пламя в душе, побуж­дает гнев (ira) перед смертью / Ей за отчизну воздать, наказать за все преступленья (II, 575—576). Одна мысль, что Елена снова вернется в Спарту, увидит сыновей и родителей, непереносима: Так не бывать же тому! Пусть славы мне не прибавит / Женщине месть— недостойна хвалы такая победа,— / Но, по заслугам ее покарав, истребив эту скверну, / Я стяжаю хвалу, и сладко будет наполнить / Душу мщенья огнем и прах моих близких насытить. / Мысли такие в уме, ослепленном гневом, кипели (II, 583—588), и могло произойти страшное, если бы не явление матери, Вене­ры и ее решительные слова— Что за страшная боль подстрека­ет безудержный гнев твой? / Что ты безумствуешь, сын? Иль до нас уж нет тебе дела?.. (II, 594—595), сопровождаемые обещанием снять помрачение сына]. Объяснить, почему Эней попустил «хто­ническому» войти в него и подчинить себя ему, можно: заклю­чительный эпизод Энеиды прямо отсылает и к эпизоду убийства Турном Палланта и даже— более целенаправленно и остро— к сюжету, изображенному на поясе (точнее— caelaverant auro. X,

ет ее, может быть, на самой высокой и сложной ноте с необык­новенной смелостью— сразу же, без какой-либо каденции или перехода обрывая ее и оставляя читателя, который не может еще оторваться от уже оконченного текста, наедине с самим собой и с целым начинающего уже отделяться от читателя повествования: ...И, промолвив, меч погрузил он / С яростью (fervidus) в сердце врага, и объятое холодом смертным / Тело покинула жизнь и к те­ням отлетела со стоном (... cum gemuti fugit indignata sub umbras). XII, 950—952 (жизнь, отлетающая к теням, снова возвращает нас к теме царства мертвых). Современный исследователь пишет: «С лучшим своим героем Вергилий расстается в момент худшего его поступка: слава року спета, слава человеку оборвана на полу­слове. А стоит ли рок славы? Стоит ли возрождение смерти? Не обманет ли будущее? Всем смыслом своего творчества Вергилий отвечал: стоит. Он был человеком, который пережил конец света и написал IV эклогу: он верил в будущее». Проницательно, верно и мудро. И все-таки тревожит вопрос— не возмутил ли этой про­литой кровью Эней некое тонкое и промыслительное равновесие, не предопределил ли он, нарушивший заповедь отца и совершив- ший это убийство, кроваво-грозную доминанту Рима, ту, с соло­новатым привкусом, славу, которая с самого начала несла в себе зародыш гибели Города, Империи и если не самой идеи, то дела, воодушевлявшего его, Энея? Впрочем, эта гибель, как береговая линия во время морских блужданий, была для Энея тем горизон­том, до которого все главное он видел, но не знал, что сразу же за ним— последнее слово судьбы. Автор же Энея, вняв вещаньям Кумской пророчицы, что ultima ... venit iam ... aetas (Bucol. Eel. IV,