Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Анна Австрийская. Первая любовь королевы
.pdf
Герцогиня де Комбалэ и герцог Анжуйский расстались,
вернувшись в танцевальную залу. Герцог де Монморанси,
стоя в амбразуре окна, почувствовал, что кто-то дотронулся до него рукой. Это был герцог.
— Кузен, — сказал ему молодой принц, — будет так, как
вы желаете. По окончании праздника дверь будет отворена.
— Благодарю, — сказал герцог де Монморанси, — благодарю.
— Не за что. Я вам обязан. Как только приходится сыграть шутку с кардиналом, я буду вам обязан, кузен. Прошу вас только о том, чтобы шутка была хорошая.
— Я думаю если она удастся, то его преосвященство будет очень раздосадован.
— Тем лучше, кузен. Итак, вы предполагаете, что кардинал очень дорожит арестом этого барона де Поанти?
— Да, я это думаю.
— Тем более причины как можно скорее вырвать барона де Поанти из его когтей.
— В чем же еще я могу вам помочь?
— Сделав таким образом, чтобы после вас мы могли
войти во дворец.
— Это будет легко. Я оставлю ключ в замке двери. Вы
войдете с Морэ после меня, когда захотите.
— Более нам ничего не нужно. А! Еще, если бы вы могли убедить герцогиню де Комбалэ, чтобы она не пугалась, если услышит шум.
— Если необходимо для успеха предприятия, чтобы я
был возле нее, пока вы будете исполнять свое дело, я не
допущу ее испугаться. Будьте спокойны на этот счет.
— Очень хорошо.
— Если случится, что вам понадобится ее помощь, она
должна будет ее вам подать, хотя бы против ее дяди, кардинала.
— Это значило бы требовать слишком многого.
— Нет, кузен. Толстяк де Боаробер сказал мне вчера несколько двусмысленных слов, которые заставили меня
призадуматься. Комбалэ, кажется, имела дерзость, без
241
сомнения, по внушению кардинала, составить план относительно меня, который заставил бы меня умереть со
смеха, если бы я захотел серьезно подумать о нем. Когданибудь, побыв несколько времени с королем, моим братом, и, следовательно, соскучившись столько же, как
и он, я расскажу вам об этом, кузен, для развлечения.
А пока положитесь на меня и на Комбалэ, чтобы взбесить кардинала.
— Полагаюсь, монсеньор, и благодарю вас.
— Принимаю вашу благодарность, — сказал молодой
принц, смеясь, — тем более что я действительно имею
права на вашу признательность, кузен.
— Как это?
— Для того чтобы дать вам способ освободить барона,
я буду принужден к свиданию прескучному.
— Герцогиня де Комбалэ прехорошенькая.
— Фи! Притом это свидание будет уже второе; первое
было довольно приятно; боязнь, что кардинал застанет
меня в объятиях своей очаровательной племянницы,
имела свою прелесть. Но теперь я предпочел бы кончить
ночь у Неве в обществе членов негодяйства. Впрочем, —
прибавил знатный негодяй с комическим вздохом, —
надо уметь жертвовать собою для друзей. Даю вам слово, кузен.
Пока это говорилось в одном углу, Ришелье, не предвидя заговора, составлявшегося против него, но подозревая и угадывая почти все одною силою своей гениальности, принимал свои меры. Когда он вошел в свой
кабинет, оставив в гостиной герцога Анжуйского с племянницей, он нашел там Боаробера. Аббат ждал его с нетерпением, с таким нетерпением, какое может чувствовать толстяк с носом красным от вина и веселости. Но
Пасро уже там не было. Боаробер приготовлялся встретить кардинала, по своему обыкновению, веселой шуточкой, но при виде мрачной тучи, покрывавшей черты кардинала, густых бровей, нахмуренных над сверкающими
глазами, судорожной гримасы, сжимавшей губы, он счел
благоразумным воздержаться. Никогда еще он не видел
Ришелье таким свирепым.
242
— О! О! Что случилось с вашим преосвященством? —
спросил он.
Кардинал опустился на кресло и, устремив на него пы-
лающий взор, сказал:
— Аббат, вы поедете в Лондон.
Боаробер подумал, что ему не так послышалось.
— В Лондон? — повторил он с изумлением.
— В Лондон, — подтвердил кардинал. — И вы поедете
в нынешнюю же ночь.
— В нынешнюю ночь!
Ришелье, казалось, не расположен был шутить. Толстяк аббат почувствовал ужасный страх. Путешествие
из Парижа в Лондон было тогда очень продолжительно
и очень трудно. Но для ленивого аббата, весившего фунтов двести, который проводил жизнь в том, чтобы пить,
есть, вставать и ложиться, эта перспектива должна была
казаться ужасной. Поэтому Боаробер сказал кардиналу
тоном человека, готового расплакаться:
— Что я вам сделал? Зачем вы хотите послать меня в
Лондон?
Во всяком другом обстоятельстве кардинал засмеялся бы, до того физиономия его фаворита была жалка и
смешна. Но ему было не до смеха.
— Мне нужен на двое суток в Лондоне искусный и преданный агент, и я выбрал вас, Боаробер, — сказал он серьезно.
Нечего было возражать перед волей, так резко выраженной, такого человека, как Ришелье. Но Боаробер
пользовался правом откровенности, которое никто не
осмелился бы принять. Он еще не считал себя побежденными.
— Никто более меня не предан вашему преосвященству, — сказал он, — но относительно искусства, признайтесь, вы могли бы выбрать лучше. Отец Жозеф лучше
умеет вести переговоры, чем бедный Боаробер.
— Отец Жозеф не годится для того поручения, которое
я назначаю вам, — холодно возразил Ришелье.
— Когда так, позвольте мне выставить последнее соображение в видах вашей пользы, — продолжал аббат, кото-
243
рый, видя, что кардинал соглашается рассуждать, надеялся по милости своего красноречия одержать верх, — я
ведь считаю себя ни во что, когда дело идет о том, чтобы вам служить.
— Какое же это соображение? — спросил кардинал,
— Отправив меня в Лондон, вы рискуете потерять ме-
ня, а для вас потеря Боаробера была бы незагладима.
— Во Франции на дорогах не теряются теперь.
— Но умирают, ваше преосвященство, умирают! Неужели вы думаете, что вы увидите меня, если отправляете рыскать по дорогам в такое ужасное время года? И как
далеко! Лондон ведь на краю света! Туда надо ехать по
крайней мере десять дней. Выдержу ли я в течение десяти дней страшную усталость, толчки от ухабов, противные обеды в гостиницах, где кушанья чистая отрава, и
отвратительные постели?
— Я вовсе не таким образом желаю, чтобы сделалось
ваше путешествие, Боаробер, — возразил Ришелье. — Мука действительно была бы слишком продолжительная.
Вы сократите ее. Выслушайте меня хорошенько.
Голос кардинала был отрывист, сух. Он теперь уже не
рассуждал, а приказывал.
Аббат повесил нос и поджал свое толстое брюхо насколько мог. Ришелье позвонил. Один из секретарей, дежуривших день и ночь, вошел почти тотчас и, по знаку
своего начальника, почтительно подошел в нему. Ришелье поговорил с ним тихо несколько секунд и отпустил
его. Как только он вышел, он снова обернулся к аббату.
— Вы должны ехать через два часа, — сказал он, — я даю
вам это время на ваши приготовления и на принятие от
меня инструкций. До Кале вам потребуется двадцать часов. Вы будете там завтра вечером.
— Двадцать часов? Но отсюда до Кале шестьдесят лье.
— Шестьдесят одно. Поэтому вы поедете как кардинал.
Я отправил вперед курьера, который будет заготовлять
для вас лошадей и не даст потерять ни минуты. А чтобы
вы не страдали от дурных обедов и дурных кроватей, вы
будете спать и есть в карете.
244
— Я умру! — прошептал Боаробер.
— Нет, Боаробер, нет. Напротив, вы вернетесь живехонек и сделаетесь епископом. Разве вы не хотите быть
епископом, аббат?
— Напротив, вы знаете, что в этом состоит все мое честолюбие.
— После этого путешествия вы будете епископом.
— Говорите, монсеньор.
— Послезавтра утром вы будете в Лондоне. Вам достаточно будет двух дней на то, чтобы окончить ваше дело.
Чрез шесть дней вы воротитесь.
— Да услышит Господь ваше преосвященство!
— Прямо от меня ступайте к моему казначею, который
даст вам векселя на Лондон на десять тысяч пистолей,
потому что вам нужны деньги, много денег, и я даю вам
право не жалеть их.
— Это легче, чем доехать до Кале в двадцать часов.
А теперь, монсеньор, скажите мне, зачем вы посылаете
меня в Лондон?
— Я вас посылаю произвести там революцию.
— Революцию!
— Или, по крайней мере, бунт.
— Я слушаю, ваше преосвященство.
— Боаробер, — с усилием сказал Ришелье, — присутствие
при французском дворе этого проклятого англичанина
угрожает погибелью всем моим планам.
— Вы говорите о герцоге Букингеме?
— О нем. Этот мотылек с золотистыми крыльями, этот
павлин с блестящим хвостом прельстил королеву. Я даже
уверен, что она его любит.
— Я понимаю, когда так, ваш гнев и угадываю, зачем
вы посылаете меня в Лондон.
— Теперь ты не будешь делать затруднений к твоему
отъезду?
— Нет. Черт побери! Только я могу устроить то, чего вы
желаете, и заранее рассчитываю, сколько бутылок принужден я буду выпить. Кто другой, кроме Боаробера, мог
бы сделать подобную жертву?
— Ты понял меня?
245
— Надо избавить ваше преосвященство как можно скорее от этого щеголя, и способ кажется мне и прост, и легок. Для этого нужно только заставить его молодого и неопытного государя отозвать его отсюда как можно скорее.
Как только горсть реформаторов зашевелится, выбьет
несколько стекол в Лондоне, король Карл потеряет голову и громко станет звать своего первого министра.
— Боаробер, — сказал Ришелье, обрадованный, что его
поняли так хорошо, — Боаробер, ты будешь епископом.
— Я рассчитываю на это. Мятеж будет приготовлен в
кабаке, это дело Боаробера. Как жаль, что ваше преосвященство не может видеть меня на деле; вместо епископа
вы сделали бы меня кардиналом.
— Послушайте, аббат. В конце квартала, в котором
возвышается дворец Уайтхолл, возле Вестминстерской
церкви находится таверна, выбранная парламентерами.
Вы легко узнаете ее по шелковым красным занавесям,
по чашкам из китайского фарфора, стоящим за окнами.
В нижней зале собираются лавочники, которые производят торг, моряки, которые ругаются, поэты, которые
декламируют. Эти люди для вас не интересны. Но в глубине этой залы вы увидите лестницу, которая ведет в
верхние комнаты. Там вы найдете самых пылких партизан реформации. Среди них вы скоро узнаете молодого
офицера лет двадцати шести, лицо которого не имеет
никакого благородства, осанка пошлая, голос пронзительный, но выразительная физиономия, резкие движения, повелительный тон возбуждают внимание. Человек этот заставит когда-нибудь говорить о себе. Его
зовут Оливер Кромвель.
— Вы почему знаете все это? — вскричал Боаробер в
изумлении. — Вы, кажется, никогда не бывали в Лондоне.
— Министр должен знать все. Оливер Кромвель имеет
все, что должен иметь начальник партии.
— Кроме денег.
— Да.
— Я теперь вижу, куда должны отправиться пистоли вашего преосвященства.
246
— И повторяю вам, Боаробер, не считая их, раздавай-
те; надо иметь успех.
— Мы успеем. Я обещаю вам в Лондоне такой бунт, что
волосы станут дыбом на голове Карла I.
Ришелье взглянул на часы.
— Пора ехать, аббат, — сказал он.
— Ваше преосвященство, дадите мне время отнести
в карету провизию, чтобы я не умер с голода отсюда до
Кале.
— Это уже сделано. Я знаю ваши способности и поэтому распорядился. У вас в дороге хватит провизии и вина
на целую роту гвардейцев.
— Теперь, ваше преосвященство, прежде чем я уйду,
я должен сообщить вам некоторые вещи, которые вам
небесполезно знать.
— Что же это?
— Во-первых, кавалер д’Уртэ, посланный де Кавоа, пришел доложить, что он наконец захватил барона де Поанти, который в неделю, проведенную им в Париже, уже
убил трех товарищей Лафейма, двух ваших гвардейцев и
ранил полицейского сержанта. Кавалер арестовал его на
улице Сент-Онорэ, когда он выезжал из отеля Шеврез.
— А! Герцогиня де Шеврез участвует тут, я это подозревал, — сказал кардинал, — и я заставлю ее поплатиться, когда разузнаю все подробности этого дела. Что сделали с этим Поанти?
— Я велел запереть его пока в верхней комнате дворца,
возле оранжереи, и поставил двух гвардейцев у дверей.
— Хорошо, Боаробер; завтра утром я сам допрошу этого молодого человека. Еще что, аббат?
— Во-вторых, монсеньор, мой протеже Пасро, очень
ловкий негодяй, узнал, как вы желали, господина, переодетого нищим, который в Валь де Грасе помогал барону де Поанти убивать ваших двух гвардейцев; это кавалер д’Арвиль.
— Один из поклонников герцогини де Шеврез. Все герцогиня де Шеврез! Хорошо, Боаробер, я буду помнить
это имя. Далее?
247
— Пасро, все Пасро, слышал, спрятавшись под дива ном,
на котором сидели герцогиня де Шеврез и герцог де Монморанси, разговор между ними, который, может быть,
вас заинтересует, если вы удостоите выслушать его.
— А! И де Монморанси вмешивается! Еще имя, которое я не забуду. Завтра утром, аббат, я выслушаю вашего
Пасро. Это все?
— Нет еще. Час тому назад молодая девушка, судя по наружности, хотя лицо ее закрыто шелковой маской, явилась сюда и так настаивала, чтобы видеть ваше преосвященство, что ее пропустили. Я хотел удостовериться,
кто она, но при ее костюме и при ее маске ничего нельзя узнать. Она говорит, что хочет сообщить вашему преосвященству, и только вам, очень важную тайну, касающуюся планов герцогини де Шеврез.
— Опять герцогиня де Шеврез! — повторил кардинал. —
Где эта женщина?
— Я велел отвести ее в комнату, где она будет ожидать
всю ночь, когда вашему преосвященству угодно будет видеть ее.
— Я увижу ее завтра утром. Это все?
— Все.
— Когда так, аббат, отправляйтесь.
— Я еду, монсеньор.
— Хорошо, и до свидания, через шесть дней вы будете здесь.
— Я прошу ваше преосвященство приготовить для меня епископство.
— Имейте успех, аббат, и я не буду неблагодарен. Когда пройдете через другую комнату, пришлите мне человека, который находится там, человека, которого вы не
любите, аббат, потому что по характеру отвергаете всякое насилие, но который в известные минуты может быть
очень полезен, де Лафейма.
— Де Лафейма!
Ришелье встал и, обняв рукою шею своего поверенного, шепнул ему на ухо:
— Пока Букингем будет видеть Анну Австрийскую только на публике, — сказал он, — его ухаживание не опасно,
248
и я сумею сдержать его. В Лувре, на публике, Букингем
остается первым министром короля Карла I; его официальное положение делает его священным для всех.
Но если, стесняясь в Лувре моим неусыпным надзором,
он вздумает уклониться от него и если в тот день и в ту
ночь ее величеству королеве случится выйти из Лувра,
ты понимаешь, Боаробер? Герцог Букингем будет уже тогда не первым министром союзника Франции — первый
министр не таскается по улицам ночью, как странствующий трубадур, — он становится тогда человеком обыкновенным, и никто не может ручаться, какие приключения
могут случиться с ним. Что вы думаете об этом, аббат?
Толстяк Боаробер задрожал при зловещих словах и
звуке голоса страшного кардинала.
— Я думаю, — ответил он, — что ваше преосвященство
первый дипломат на свете для того, чтобы выводить самые искусные различия. Я спешу ехать, и способ, который я употреблю, чтобы освободить вас от вашего соперника, может назваться более христианским, чем тот, который употребит Лафейма.
Через несколько секунд добрый аббат вышел из кабинета министра, а место его занял Лафейма, остановившийся в четырех шагах от Ришелье, который опять сел,
чтобы принять его. Начальник поборников чести держал себя совсем не так, как обыкновенно, он был глубоко почтителен.
— Господин де Лафейма, — сказал ему кардинал, — вы
знаете герцога Букингема?
— Знаю, монсеньор. Я обязан знать всех врагов вашего преосвященства, — ответил Лафейма.
— Кто вам сказал, что герцог мой враг?
— Мой инстинкт, монсеньор. Если ошибся, я прошу
ваше преосвященство простить мне.
— Герцог Букингем не враг мой, — надменно возразил
Ришелье, — но кто бы он ни был, я должен отдать вам некоторые приказания относительно него.
— Я слушаю.
— Говорят, уверяют, — возразил кардинал, приискивая
слова, — что герцог Букингем нарушает уважение, кото-
249
рое он обязан оказывать королеве, стараясь привлечь на
себя, более чем следует, взоры ее величества. Сохрани
нас Бог верить подобной клевете! Но я обязан как первый слуга короля наблюдать за тем, чтобы ничто не помрачало чистоту ее чести.
— Я совершенно понимаю мысли вашего преосвя щен-
ства, — сказал Лафейма.
— Герцог Букингем живет в отеле Шеврез; его звание,
его высокое положение беспрерывно призывают его или
в Лувр, или сюда; но тогда его сопровождает его свита, и
в таком случае вам нечего заниматься его поступками.
— Очень хорошо.
— Совсем другое дело, если он уйдет один, или ночью,
или днем, переодетый; тогда он сам сложит с себя священное звание посланника, тогда будет позволительно
думать, что он поступает таким образом с дурными намерениями, и все способы будут хороши, чтобы не допустить его исполнить их. Понимаете ли вы, господин
де Лафейма?
— Очень хорошо понимаю, — ответил наемный убийца с выразительной улыбкой.
Ришелье знал тонкость ума своего собеседника и не
настаивал. Но Лафейма, имевший свои причины с точностью все определить, прибавил:
— Герцог Букингем может пасть от удара шпаги Лафейма или его товарищей и остаться на месте.
— Это было бы большим несчастьем, — сказал кардинал
с лицемерной улыбкой, подняв глаза в потолок, — но это,
разумеется, может случиться только в крайнем случае.
— Без сомнения, но как бы это ни случилось, а виновник этого несчастья будет очень компрометирован.
— Это может быть.
— И вероятно, повешен.
— Нет, он непременно будет спасен.
— Если ваша светлость удостоит удостоверить меня в
этом, я буду рассчитывать на это.
— Рассчитывайте, господин де Лафейма, и полагайтесь в таком случае в вознаграждение за ваши хлопоты
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]