Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Анна Австрийская. Первая любовь королевы
.pdf
Музыканты заиграли балет. Король подошел к принцессе Генриэтте, своей сестре, с которой он должен был
танцевать. Герцог Анжуйский подошел к королеве. Встали на места, и балет начался. Он продолжался час. Когда он кончился среди рукоплесканий всей залы, король,
освободившись от большой тяжести и радуясь, что исполнил наконец неприятную обязанность и протанцевал балет, грустно направился к игорной зале, где ждал
его ландскнехт.
Конец королевского балета и уход короля были для
всех сигналом удовольствия. Сказать по правде, только
в эту минуту и начался праздник.
Однако тот, который должен был быть главным героем этого праздника, тот, кого мужчины, а особенно женщины ожидали с бо2льшим нетерпением, чем короля, еще
не появлялся. Его светлость герцог Букингем заставлял
себя ждать для того, чтобы придать более эффекта своему появлению.
Эффект действительно был изумителен. Букингем, которого мужественная красота лица, большие черные глаза, темные волосы, стройный стан делали уже обольстительным, явился наконец в костюме таком богатом, что
все великолепие придворных Людовика XIII было тотчас помрачено. На герцоге было серое атласное полукафтанье, вышитое жемчугом. Каждая пуговица из крупных жемчужин могла быть оценена по сто пистолей. На
левом плече английского министра развевались аксельбанты, также вышитые жемчугом. Цепочка огромной
ценности шесть раз обвивалась около шеи Букингема,
грациозно падая на грудь и выставляя сквозь свою матовую белизну блестящий орден Св. Георга, стоивший более восьмисот тысяч экю. Шляпа с соколиными перьями была слегка приподнята сбоку пятью бриллиантами
необыкновенной величины, сверкавшими среди густых
прядей его черных волос. Две крупные жемчужины висели в ушах великолепного вельможи. На зеленом бархатном плаще другие мириады жемчуга извивались причудливыми узорами. Словом, никогда наряд дворянина,
231
а может быть, и государя не возвышался до цены наряда
роскошного Букингема. По запискам того времени, наряд этот стоил четыре миллиона франков. Эта баснословная сумма не удивит никого, когда узнают, что этот
министр, который был могущественнее и сильнее самого короля, взял часть бриллиантов, принадлежащих английской короне, для удовлетворения своего роскошного тщеславия и, вопреки законам королевства, вывез эти
сокровища из государства.
При виде такого богатства, в соединении с изящной
грацией, с очаровательной непринужденностью, говор
восторга, трепет волнения пробежал по собранию. Все
мужчины признали себя побежденными, все женщины
плененными. Как будто они ждали только приезда Букингема, музыканты заиграли второй танец. Букингем подошел к королеве. В ту же минуту герцог Монморанси с живостью приблизился к герцогине де Шеврез.
— Угодно вам принять мою руку? — сказал он, низко поклонившись ей.
Удивленная герцогиня колебалась.
— Я должен говорить с вами сию минуту, — прибавил герцог шепотом, наклонившись к фаворитке Анны
Австрийской, — дело идет о важных вещах.
Знаменитое имя Монморанси было тогда синонимом
честности и благородства. Несмотря на свою молодость,
герцог, по свойству своего ума, по должностям, которые
он уже занимал, был ценим всеми. Герцогиня де Шеврез
посмотрела на него и по лицу его поняла, что действительно дело было важное. Она встала, не говоря ни слова, и подала руку герцогу. Монморанси проскользнул за
толпой, теснившейся около танцующих, отвел герцогиню через вторую и третью залу до зеленой гостиной. Герцог очень хорошо выбрал время. Никто не приметил их.
Известие о приезде Букингема, рассказы об его великолепии переходили из уст в уста, и со всех сторон гости
стеклись в первую залу; некоторым посчастливилось пробраться туда, а другие толпились в дверях; глаза и внимание всех были устремлены на английского посланника.
Маленькая гостиная была совершенно пуста.
232
— Герцогиня, — сказал герцог, посадив герцогиню де
Шеврез и садясь возле нее, — вы простите мне способ,
который я употребил, чтобы добиться от вас этого разговора наедине, когда вы узнаете причину. Не интересно ли вам узнать, что сделалось с каретой, выехавшей
сегодня вечером из вашего отеля, каретой коричневой,
без герба, без ливреи, запряженной двумя вороными лошадьми, в которой сидела молодая девушка, имя которой
мне неизвестно, с молодым человеком, которого зовут
барон де Поанти?
Герцогиня де Шеврез взглянула на герцога с беспокойством, которого не старалась скрывать.
— Скажите мне, что знаете вы и чего не знаю я, — сказала она.
— Что знаете вы?
— Я знаю, что карета, о которой вы говорите, была остановлена на улице Сент-Онорэ гвардейцами кардинала. Кучер, боясь, чтобы его не узнали, убежал в первую минуту, когда я ехала в Лувр, так что я не могла от него узнать
ничего более. Но происшествие это не очень испугало
меня. Я знаю барона де Поанти. Это молодой человек решительный и ловкий, он не позволит себя взять.
— Самые решительные и самые искусные могут быть побеждены. Барон де Поанти теперь в руках кардинала.
Герцогиня побледнела.
— Уверены ли вы в этом? — сказала она.
Герцог сделал утвердительный знак.
— А молодая девушка, которая ехала с ним, куда девалась? — спросила герцогиня.
— Я и граф де Морэ подоспели в ту минуту, когда негодяй, направивший агентов кардинала по следам барона
де Поанти, настаивал, чтобы эту молодую девушку заставили разделить его участь. Нам удалось освободить ее.
Она, должно быть, вернулась в ваш отель.
— Она еще не возвращалась, когда я уехала, — задумчиво сказала герцогиня.
— А карета, в которой барон был арестован, привезла его сюда.
233
— Сюда, в Люксембург?
— Так приказал кардинал.
— Герцог де Монморанси, — быстро сказала герцогиня, — благодарю вас за извещение и не стану от вас скрывать, что арест барона де Поанти может иметь, если не
для меня, то, по крайней мере, для предприятия, успеху
которого я приписываю большую важность, самый неприятный результат. Мне нужен был этот молодой человек, и я не могу его заменить. Кардинал не выпускает
из рук того, что захватил.
Весь этот разговор происходил шепотом, так что подслушивавший шпион не мог бы уловить ни слова. Несмотря на уединение, в котором они находились, герцог де
Монморанси и герцогиня де Шеврез не забывали, что
они находятся в доме кардинала и что там, более чем
где бы то ни было, стены могут иметь уши. Однако при
последних словах герцогини де Монморанси, без сомнения, не счел достаточной предосторожность говорить
шепотом издали, а наклонившись совсем к плечу герцогини де Шеврез, так что губы его почти касались розового уха фаворитки королевы, он сказал:
— Это правда, Ришелье не выпускает того, что он захватил, но мы можем отнять.
Герцогиня вздрогнула.
— Что вы хотите сказать? — спросила она скорее знаками, чем голосом.
— Я верю предчувствию, — продолжал де Монморанси, —
и когда я увидел, что карета ваша остановлена, молодой
человек арестован агентами кардинала, тайный инстинкт
предупредил меня, что это происшествие должно касаться королевы. Ошибся ли я?
— Почему вы это предположили? — спросила герцогиня де Шеврез, смутившись на минуту.
— Я вам сказал, что это было предчувствие.
— А если бы и так?
— Если так, то так как в глазах моих счастье королевы
считается выше всего, так как для того, чтобы избавить
ее от сожаления, от печали, от скуки, я охотно пожерт-
234
вовал бы всем, что имею на этом свете, я не поколебался
бы, если барон де Поанти ей нужен, покуситься на все,
чтобы освободить его и возвратить его ей.
— И вы думаете, что это вам удастся?
— Думаю.
Герцогиня почувствовала угрызение совести. Она знала, так как знал весь двор и сам король, робкую и почтительную, но пылкую и преданную любовь молодого человека к Анне Австрийской, эту пагубную любовь, которая
должна была положить его благородную голову на эшафот, еще обагренный кровью Шалэ. Не совсем честно
было принимать его помощь для успеха предприятия,
которое должно было вредить его любви. Но минута эта
была коротка. Дух интриги лучше всего другого справляется с совестью. Для интриганов цель всегда оправдывает средства. Герцогиня де Шеврез видела только результат и прогнала совесть.
— Это правда, вы не ошиблись, — сказала она, — свобода барона де Поанти может быть полезна королеве.
— Для меня достаточно этого слова, — сказал герцог
де Монморанси, — я постараюсь возвратить свободу барону де Поанти.
— Что намерены вы делать?
— Не могу вам сказать, потому что сам еще хорошенько
не знаю, но будьте уверены, что я сделаю все, что могу.
— Верю.
— И удастся мне или нет, а благоволите уверить королеву, к которой мне запрещено приближаться, что я всегда готов ей служить.
— Королева это знает и не забывает.
— Благодарю за эти слова. Теперь позвольте мне отвести вас на ваше место; танец, должно быть, скоро кончится, а для того, чтобы наше возвращение в залу не было
замечено, мы не должны ждать конца танца.
Герцог встал, снова предложил руку герцогине де Шеврез, и оба вышли из зеленой гостиной. Как только портьера опустилась за ними, человек в ливрее Ришелье выполз из-под дивана, с которого они встали, и направился
235
к портьере, которая закрывала дверь кабинета кардинала.
Эта дверь была полуоткрыта и отворилась совсем, когда
приподнялась портьера. Аббат де Боаробер со своим толстым брюхом и пьяной рожей стоял на пороге.
— Ну что? — спросил он.
— Я слышал не все, — отвечал человек, одетый лакеем, который был не кто иной, как прокурорский клерк
Пасро, — потому что были минуты, когда они говорили
так тихо, что едва могли сами расслышать, что они говорят, но я слышал довольно для того, чтобы его преосвященство заинтересовался моим рассказом.
— Я всегда думал, негодяй, что ты проложишь себе
путь, так или иначе, — сказал аббат полудружескимполушутливым тоном. — Кардинал выведет тебя в люди,
будь спокоен.
Он опустил портьеру, и на этот раз гостиная сделалась
действительно пуста. Шпион думал, что ему нечего более подслушивать. Он ошибался. Не прошло и нескольких минут, как в гостиную вошла очаровательная и взволнованная герцогиня де Камбалэ, набожная племянница
кардинала. Потом почти тотчас же появился герцог Анжуйский и сел возле нее на диване.
Но прежде чем мы займемся ими, нам надо вернуться
в залу в ту минуту, когда герцог де Монморанси и герцогиня де Шеврез выходили оттуда, то есть в ту минуту, как
все столпились там, чтобы посмотреть, как великолепный Букингем танцует с королевой. Когда герцог подошел к Анне Австрийской, музыканты заиграли не балет,
а навану, испанский и любимый танец Анны Австрийской, который она танцевала превосходно.
Анна Австрийская была сильно взволнована, и несмотря на ее власть над собой как женщины и королевы, это
волнение обнаружилось румянцем на лице и быстрым
движением груди. Два знаменитых танцора сделали первые фигуры наваны так изящно, так легко, так грациозно, что восторг обнаружился тихим говором, который
не сделался шумен только из уважения. В эту минуту занавесь маленькой трибуны, скрытой драпировкой, тихо
236
была раздвинута длинным костлявым пальцем, и показалась бледная голова кардинала. С этого места Ришелье
мог видеть все, почти не будучи видим. Впрочем, внимание так было сосредоточено на танцующих, что кардинал не подвергался опасности быть замеченным. Никто
в зале не приметил раздвинувшейся драпировки, никто
не угадал присутствия кардинала за бархатными складками. Глаза его преосвященства подобно двум карбункулам сверкали ярче бриллиантов Букингема и следили за
всеми движениями королевы. Анна Австрийская с увлечением предалась танцам. Приготовленная заранее герцогиней де Шеврез всем восхищаться в герцоге Букингеме, считать его единственным человеком, которого она
могла бы полюбить, упоенная сотнями глаз, устремленных на нее, Анна Австрийская забыла на минуту, что она
королева, и помнила только, что она женщина и испанка. Это забвение длилось только несколько мгновений,
но оно должно было лечь страшной тяжестью на всю ее
жизнь. Томно опираясь на руку Букингема или танцуя напротив него, под его очарованным взором, она поднимала на него глаза, утопавшие в сладострастной влаге, и
не раз пальцы ее переплетались с пальцами самонадеянного англичанина, как будто выражали слишком нежное
чувство. Сколько улик для такого проницательного наблюдателя, как кардинал! Он не сомневался, что между
герцогом и супругой Людовика XIII уже существовали отношения, которые могли дойти до самой тесной короткости. Все его подозрения превратились в уверенность.
Как дать верное понятие о ярости, возбужденной этим
убеждением в сердце страшного министра?
Танец продолжался час. И этот час Ришелье оставался
на своем посту, раздираемый мучениями оскорбленной
гордости, придумывая планы мщения. Раз двадцать за
этот час ему хотелось вызвать короля из игорной залы,
привести его к танцующим и показать ему королеву в объятиях Букингема. Но каждый раз он умел преодолеть этот
бешеный порыв. Опасение огласки останавливало его в
минуту действия. Резкие и прямые поступки не согласовались с лукавой и хитрой натурой кардинала.
237
Когда танец прекратился, при восторженных возгласах
всего собрания, бархатная занавесь закрылась. Ришелье
исчез. Чрез несколько минуть его долговязая фигура появилась в дверях залы. Его физиономия, недавно такая
мрачная и расстроенная, приняла выражение благосклонности. С улыбкой на губах он подошел к английскому посланнику и дружески благодарил за его присутствие, назвал его своим любезным собратом и пожал ему руку.
— Возвратитесь, любезный собрат мой, — прибавил он,
кончая, — воротитесь к красавицам, взоры которых упрекают меня, зачем я слишком долго удерживал вас.
Пожав Букингему руку в последний раз, Ришелье удалился, кланяясь вокруг с любезным видом всем преклонявшим головы на его пути. Таким образом он прошел мимо
двойного ряда гостей, почтительно расступавшихся пред
ним, три первые залы. Но, чтобы войти в свой кабинет,
к которому он направлялся, он должен был пройти через зеленую гостиную, где тогда занимались дружеским
разговором герцог Анжуйский и герцогиня де Комбалэ.
В ту минуту, как кардинал хотел поднять портьеру, закрывавшую вход, тихий говор двух голосов, хорошо ему знакомых, остановил его. Он прислушался. Портьера была
слишком толста. Одни невнятные звуки доходили до него.
Только присутствие двух голосов наедине имело, вероятно, для него значение довольно ясное, потому что улыбка осветила его физиономию и он прошептал:
— По крайней мере, с этой стороны все, кажется, удается.
Потом, как человек благовоспитанный, который не хочет застать никого врасплох, он громко кашлянул. Приняв эту благоразумную предосторожность, он вошел.
Собеседники обратили внимание на предостережение.
Они находились на приличном расстоянии. Герцог Анжуйский стоял в двух шагах от дивана, на котором сидела герцогиня де Комбалэ в весьма приличной позе. Ришелье сделал движение удивления, искусно разыгранного при виде принца.
— Неужели ваше высочество уже устали танцевать? —
сказал он с самым любезным видом.
238
Герцогиня де Комбалэ поспешила ответить:
— Пред танцами со мною сделалось головокружение,
принудившее меня укрыться здесь, куда его королевское
высочество удостоил проводить меня.
— Теперь прошло? — спросил Ришелье с родительским
участием.
— Да, я теперь совсем оправилась и могу наслаждаться
удовольствиями вашего праздника.
— Прекрасно. А поблагодарили ли вы его высочество
за его одолжение?
— Герцогиня вознаградила меня свыше моих заслуг, позволив мне наслаждаться ее обществом, — любезно сказал герцог Анжуйский.
— Стало быть, все к лучшему, — отвечал кардинал с добродушной улыбкой.
Почтительно поклонившись брату короля, а племяннице сделав дружеский знак, он скромно удалился.
— Что же вы не поцелуете меня, дядюшка? — спросила герцогиня де Комбалэ, когда увидела, что он дошел
до конца гостиной.
Легкая, как птичка, она бросилась к нему.
— Дитя! — сказал кардинал.
Он остановился и родительски поцеловал ее в лоб.
Герцогиня де Комбалэ воспользовалась той минутой,
когда кардинал наклонился к ее лицу, чтобы шепнуть
ему на ухо:
— Идет восхитительно!
Внезапная охота поцеловать дядю не имела другой
цели, как иметь возможность потихоньку от принца сообщить дяде это интересное сведение. Кардинал принял его с бесстрастной физиономией. Но прежде чем
он переступил за порог своего кабинета, он украдкой посмотрел на молодую женщину. «Только бы шло не очень
скоро», — подумал он.
Последние слова, которыми герцогиня де Комбалэ
обменялась с герцогом Анжуйским, оправдывали опасение кардинала.
— Вы видите, как я солгала для вас.
239
— Надо сказать правду, что вы исполняете это пре-
красно.
— Злой принц!
— Злой! Через несколько часов я докажу вам всю свою
признательность.
— Я хочу не вашей признательности.
— А чего же?
— Разве вы не знаете?
— Мне хотелось бы слышать от вас.
— Вашей дружбы, вашей любви.
— Разве они не принадлежат уже вам?
— Почему я могу это знать?
— Для чего вам сомневаться?
— Для того, что я не имела еще достаточных доказа-
тельств.
— Каких еще доказательств вам нужно? А я так в вас не
сомневаюсь.
— Как же вы можете сомневаться? Я исполняю все ваши
желания, хотя повиноваться вам — большая неосторожность с моей стороны. Разве я сейчас отказала вам в вашей просьбе? А между тем каким опасностям подвергнусь
я, если дядюшка возымеет хоть малейшее подозрение о
том, что вы хотите заставить меня сделать! Если он узнает, что я отдала вам ключ, который позволяет вам входить во дворец и в мою комнату!
— Но чтобы этот ключ пригодился мне, надо отодвинуть внутренние запоры, и это-то я прошу вас сделать
сегодня.
— Разве этого мало?
— Вы сделаете?
— Если вы хотите.
— Как вы очаровательны! Итак, когда праздник кончится, я найду дорогу свободной?
— Мне надо только успеть вернуться в мою комнату,
удалить моих горничных и вернуться к маленькой двери, за которой вы найдете меня.
— Благодарю.
Видно, что опасения кардинала не совсем были напрасны.
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]