Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Анна Австрийская. Первая любовь королевы
.pdf
— А! А! — сказал Ришелье. — И вы помните, на какой
улице было это?
— На улице Этюв, — ответил Пасро, подумав несколь-
ко секунд.
— Прекрасно! Ну, мой милый, — продолжал Ришелье, —
этот носовой платок, оброненный и поднятый, был не что
иное, как знак, условленный заранее между этими двумя
людьми. Один, тот, который вошел в отель Шеврез, вел
другого, который, приехав недавно, заблудился бы один
на парижских улицах. Он отдал ему ключ и должен был
показать замок. Платок этот был обронен не нечаянно;
он упал напротив двери, которую отворяет этот ключ.
Пасро ударил себя в лоб с бешеным гневом. Слова кардинала, которые он выслушал с безграничным восторгом, вдруг объяснили ему все.
— Какой я дурак! — сказал он.
— Нет, друг мой, — бесстрастно возразил Ришелье, —
вы не дурак, вы только молоды, и этот недостаток исчезнет по мере того, как вы будете становиться старше. Вы
сегодня доказали ваш ум и качество еще более редкое —
настойчивость. И от вас зависит, чтобы я поставил вам
это в большую заслугу.
— Я готов. Что я должен сделать?
— Продолжать или, лучше сказать, дополнить то, что
начали.
— Я только этого и желаю.
— То есть найти тот дом, от которого ключ был отдан
барону де Поанти.
— Как же это сделать?
— Искать.
Клерк почесал себе лоб.
— Это может быть не совсем невозможно, — сказал он, —
улица Этюв не очень длинна. Воротившись туда днем и
припомнив шаг за шагом, на каком расстоянии находился я от угла улицы, когда барон наклонился и поднял носовой платок, может быть, я и успею.
— Это ваше дело. Найдите дом, где должен скрываться
барон, и я дам вам двести пистолей.
181
— Я даром найду, — отвечал Пасро, из глаз которого
сверкнула мрачная молния, — когда я говорю «даром», —
продолжал он, — я лгу, но я найду его с радостью, не имея
надежды на другую награду, кроме той, чтобы был повешен человек, лишивший меня любви Денизы.
— От вас зависит доставить себе это удовольствие и
присоединить к нему две тысячи ливров. Ищите и найдите, а когда найдете, придите мне сказать.
— Вам?
— Мне, если я в этот день буду расположен вас принять, а если не можете видеть меня, спросите де Кавоа,
капитана моих гвардейцев. Ему будут отданы приказания на этот счет.
— Благодарю.
— Воротимся теперь к человеку, который сегодня вечером вошел в отель Шеврез. Почему вы думаете, что
его нищенское платье было переодеваньем и что он не
настоящий нищий?
— О! Это видно, — отвечал Пасро.
— Вы узнаете его, если встретите в его настоящем костюме?
— Я думаю.
— Почему вы это думаете?
Пасро позволил себе улыбнуться.
— Все равно, в какое платье одет человек, в каждом
человеке есть что-то, отличающее его от всех других и,
следовательно, изменяющее ему. Тот, чьего лица я видеть не мог, так как оно было закрыто большими полями шляпы и длинной белой бородой, имеет в плечах и в
движениях руки что-то такое, по чему я его узнаю теперь
с первого взгляда среди тысячи. Весь вопрос состоит в
том, чтобы встретить его, а может быть, я не встречусь
с ним никогда.
— Я дам вам способ встретиться с ним, — сказал Ришелье. — Завтра здесь, в Люксембурге, будет большой
праздник, который король и королева удостоят своим
присутствием. На этом празднике соберутся все придворные. Если этот человек, как я предполагаю, знакомый гер-
182
цогини де Шеврез, он будет там. Завтра придите и спросите аббата де Боаробера. Он введет вас в залы.
Пасро, подумав, какую фигуру представит он среди
всей этой знати, не мог не вскрикнуть:
— Я, ваше преосвященство?
Ришелье понял его:
— Боаробер достанет вам все необходимое. Когда вы
узнаете того, кого вам поручено искать, пройдите мимо
меня и, чтобы привлечь мое внимание, поднесите руку
к правому уху, потом встаньте позади него. Остальное
касается меня.
— Хорошо, — сказал Пасро, не смевший возражать.
До сих пор Ришелье сохранял тон, принятый им вначале, тон благосклонный, внушительный. Пасро, сначала изумленный, мало-помалу привык к этому тону и
наконец нашел, что его преосвященство, который, как
говорили, был так страшен и так грозен, самый добрейший и самый сговорчивый из людей. Но когда, произнеся последние слова, он осмелился поднять на кардинала
свои хитрые глаза, он невольно задрожал при виде нового выражения на лице кардинала. Его мрачный, холодный взгляд, острый как сталь, был устремлен на него, и
жесткая саркастическая улыбка сжала углы его тонких губ
под жесткими усами. Кардинал, влача медленно за собою
свою длинную красную рясу, подошел к клерку медленными шагами и дотронулся до его плеча кончиком своего протянутого пальца.
— Господин Пасро, — сказал он сухим и ледяным голосом, — с этой минуты вы принадлежите мне и телом
и душой; не забывайте этого; не забывайте также, что
те, которые мне служат, получают награду выше своих
надежд; те, которым придет мысль изменить мне, сами
осуждают себя на смерть в ту минуту, когда эта мысль зарождается в их голове.
Прежде чем несчастный клерк, полумертвый от страха,
сделал движение, показывавшее, что он опомнился, Ришелье взял со своего бюро колокольчик и позвонил.
Явился лакей.
— Позовите де Кавоа, — сказал кардинал лакею.
183
Через несколько секунд вошел капитан гвардейцев.
— Господин де Кавоа, — сказал ему кардинал, — взгля-
ните на этого молодого человека.
Он указал ему пальцем на Пасро. Капитан, которому
это приказание могло показаться странным, не выразил
ни малейшего удивления и начал холодно рассматривать
Пасро. Будто барышник рассматривал достоинства и недостатки лошади, прежде чем станет ее торговать. Пасро не изменялся в лице, а только дрожал всеми членами.
Внимание капитана гвардейцев его преосвященства казалось ему началом чего-то гибельного.
— Уверены ли вы, что узнаете его, Кавоа? — спросил кардинал, когда капитан гвардейцев кончил свой обзор.
— Совершенно уверен, ваше преосвященство, — отвечал де Кавоа.
— Этого достаточно.
Ришелье сделал знак головою и руками, указывая Пасро на дверь.
— Теперь ступайте, — сказал он, — и не забудьте ни одного из моих приказаний.
Пасро сделал движение, чтобы повиноваться и уйти,
но мысль, терзавшая его, остановила его. Несмотря на
свой страх, он оставался пригвожден на месте.
— Ваше преосвященство, — пролепетал он тоном, исполненным тоски, — могу ли надеяться, что я женюсь на
Денизе?
Ришелье, несмотря на все свое самообладание, не мог
удержаться от улыбки. Но у него достало сил отвечать
серьезно. Притом чувство, обнаруженное этой мыслью
клерка, было в глазах его самой сильной связью, которая
могла привязать его к нему.
— Как я ни всемогущ, — сказал он, — но я не в силах выдать за вас девушку, которая не захочет за вас выйти; но я
могу вам обещать, что если я останусь доволен вашей службой, то вы будете иметь удовольствие видеть собственными глазами, как повесят того, кто отнял ее у вас.
— Это все-таки что-нибудь да значит, — пробормотал
Пасро глухим голосом. — Благодарю, ваше преосвященство.
184
Поклонившись до земли, он вышел из кабинета, пя-
тясь задом.
— Теперь мы остались вдвоем, Кавоа, — сказал Ришелье
капитану своих гвардейцев, потому что аббата де Боаробера, храпевшего на кресле, нечего было считать, — может быть, не сегодня-завтра, может быть, через неделю
этот человек, которого вы видели сейчас, явится в мой
дворец. Если я буду дома и приму его, то я сам скажу вам,
что вам надо делать; но если я не приму его, он увидится
с вами. Он это знает. Спросите у него, нашел ли он то,
чего искал. Если он ответит вам утвердительно, возьмите с собою двадцать гвардейцев и обыщите дом, на который он вам укажет, и арестуйте всех, кого найдете там,
начиная с барона де Поанти, которого этот негодяй непременно вам покажет. Вы меня поняли, Кавоа?
— Совершенно, ваше преосвященство, и могу уверить,
что ваши приказания будут исполнены буквально.
— Хорошо, теперь пошлите ко мне Дюгрэ.
Де Кавоа поклонился кардиналу и вышел. Через минуту тот, кого спрашивал кардинал, находился перед
ним. Дюгрэ был один из секретарей кардинала, которых
было четверо и которые должны были поочередно являться на зов его во всякое время дня и ночи. Ришелье
между той минутой, когда де Кавоа вышел, а Дюгрэ вошел, сел за свое бюро и на белом листе написал имя барона де Поанти.
— Дюгрэ, — сказал он секретарю, — вот имя человека,
который приехал из Дофинэ восемь или десять дней
тому назад. Напишите к губернатору этой провинции и
потребуйте у него все сведения, какие только можно достать об этом бароне де Поанти.
Секретарь, не отвечая ни слова, поклонился, взял бумагу и вышел. Тогда Ришелье, оставшись один со спящим
Боаробером, опрокинул голову назад, взглянул на потолок и пробормотал, размышляя вслух:
— Что заключается во всем этом? Может быть, просто какое-нибудь новое любовное приключение герцогини.
Он с презрением пожал плечами.
185
— Если только это, пусть ее забавляется. Но очень может быть, что все эти тайны прикрывают интригу, где
королева должна играть роль; если так, надо поскорее
принять меры. Как бы то ни было, если герцогиня де
Шеврез замешана в этом, надо разузнать, потому что эта
женщина мой враг и сделает все, чтобы пойти мне наперекор. Но теперь, когда я держу руководительную нить,
я разберу все ее секреты один за другим, и горе ей, если
она даст наконец возможность одержать над нею верх.
Хотя она из фамилии Роганов, я ей покажу, чем может
быть Ришелье.
С этими последними словами кардинал, силою своей
воли забыв все заботы влюбленного, придвинул себе кучу
бумаг, лежавших на бюро, и, сделавшись исключительно
государственным человеком, начал рассматривать их с
величайшим вниманием. Бумаги эти относились к политике Франции против Испании, с которою собирались
начать войну, и уже начинали, может быть, по наущению
самого кардинала, обвинять Анну Австрийскую в тайных
сношениях с Испанией. Бедную, молодую королеву обвиняли не только в желании изменить мужу, но и в желании изменить Франции.
XV
ПОАНТИ ВХОДИТ В ДОМ, ГДЕ НЕТ НИ ДВЕРЕЙ, НИ
ОКОН, И КАПИТАН ДЕСЯТЬ, УВИДЕВ СЕБЯ ВО ГЛАВЕ
НИЩИХ, СЧИТАЕТ СЕБЯ НАСТОЛЬКО СИЛЬНЫМ, ЧТО
МОГ БЫ ПОХИТИТЬ КОРОЛЯ, ДА ЕЩЕ КАРДИНАЛА В
ПРИДАЧУ
Пока это происходило в Люксембурге, барон де Поанти, не воображавший, чтобы им так занимались, да еще
такие могущественные люди, спокойно вступал в обладание своим новым жилищем на улице Этюв. Это, впрочем,
сопровождалось такими странными обстоятельствами,
которые заслуживают особенного внимания.
Поанти, тихо отперев дверь с улицы, ту дверь, которую так замысловато указал ему его проводник д’Арвиль
186
и которая, казалось, судя по паутине, покрывавшей ее
всю, не отпиралась более пятидесяти лет, Поанти осторожно перешагнул через кучу грязи, возвышавшейся
почти фута на три, и вошел, так же осторожно заперев
за собою тяжелую дубовую дверь, закованную в железо,
как рыцарь первых крестовых походов. Молодой человек, принимая величайшие предосторожности, чтобы не
сдвинуть с места кучу грязи, повиновался благоразумию,
которое показывало в то же время тонкость его ума. Эта
грязь, накопленная пред дверью, должна была защищать
ее лучше и надежнее чего бы то ни было против всякого
враждебного посещения. Она показывала, что дом, необитаемый уже давно, оставался по-прежнему необитаем;
что запертая дверь не отпиралась.
Войдя в дверь, Поанти старался осмотреться, но это
было нелегко. Ночь была темная. Снег, который шел несколько дней тому назад, растаял и превратился в черную
воду, придававшую земле темный однообразный цвет.
Поанти сначала увидел только черноту со всех сторон.
Мало-помалу он распознал, что находится на очень обширном дворе. Направо и налево возвышались очень высокие стены, без сомнения, кровли соседних домов. На
всей поверхности этих стен, по крайней мере насколько
темнота позволяла судить, не было никаких отверстий.
Напротив, в глубине двора, находилось низкое здание с
крыльцом в несколько ступеней. Молодой человек понял, почему на этом дворе темнота казалась двойной.
Двор этот походил на колодец. Свет остановлен был стенами, окружавшими дом со всех сторон.
— Черт побери! — говорил себе Поанти, остановив шись
посреди двора и жалобно осматриваясь вокруг. — Тот, кто
выбрал для меня это жилище, должен был бы предупредить меня. Я взял бы с собой дюжину свечей. Как он хочет, чтобы я в темноте нашел дорогу в доме, где никогда
не был, где не живет ни одной живой души и где мною
руководят только звезды небесные, которые в эту ночь
блистают своим отсутствием?
Несмотря на первое довольно естественное движение досады, барон сделал еще несколько шагов. Таким
187
образом, он дошел до крыльца, которое поддерживало,
идя вдоль всего фасада, здание, находившееся в глубине
двора. Ступени этого крыльца развалились от ветхости.
Но Поанти, хотя глаза не могли быть ему полезны, имел
ноги и проворство горца, привыкшего с детства к скалам
и пропастям Альпийских гор. Он прошел вдоль всего фасада и узнал без труда по скульптурным украшениям, что
это был прежде маленький отель, черезвычайно изящный. Только это было уже давно, и следы остались самые
слабые. Все наружные ставни были заперты, но они подчинились общему закону, и время отчасти отворило их.
Поанти вернулся к двери, которая показалась ему закрытой, и, отыскав ощупью ручку, старался отворить дверь.
От одного прикосновения его руки она отворилась без
шума. Очевидно, петли были смазаны недавно. Поанти
вошел и старательно запер за собою дверь. Тогда среди
сплошной темноты, окружавшей его, он приметил под
ногами слабый свет, как будто выходивший из земли.
Свет этот, похожий на маяк, руководящий к гавани корабль, близкий к крушению, заставил молодого человека тотчас угадать, что он зажжен для него и исходит из
погреба для того, чтобы не привлечь внимания соседей,
которые были бы очень удивлены, увидев свет в таком
месте, которое, как они знали, было необитаемо. Обвинение товарища в том, что тот не дал ему свечей, распадалось само собой. Теперь, когда у него был верный руководитель, Поанти не мог уже колебаться. Он пошел
прямо вперед, увидел в передней на полу отверстие лестницы и проворно спустился вниз. Он не ошибся: свет исходил из погреба. В погребе не было ничего, кроме пыли.
В сырых стенах оставались еще толстые, заржавленные
гвозди, придерживавшие прежде толстые доски, на которых были расставлены разные сорта вин. Теперь этого не оставалось ничего. В углу валялась солома, давнымдавно сгнившая. Но посредине, на камне, стояла лампа,
такая большая, что в ней могло поместиться достаточное количество масла на несколько дней, красивой формы и такая новая, что как будто только пять минут назад
188
вышла из рук мастера, делавшего ее. Возле этой лампы
лежал лист бумаги. Поанти взял его и, наклонившись к
лампе, прочел. Он был написан на наречии дофинэ. Поанти улыбнулся, и сердце забилось у него при воспоминании о родине, так неожиданно доставленном ему лоскутком бумаги, найденным в парижском погребе. Потом
он восхитился благоразумием и ловкостью людей, к которым поступил на службу и которых этот смелый и беззаботный молодой человек еще не знал. В бумаге этой,
без сомнения, заключалась какая-нибудь важная тайна, и
бумагу эту не мог прочесть никто, кроме него. Все было
предвидено, даже возможность несчастной случайности.
Слова, написанные на наречии дофинэ, могли быть переведены таким образом:
«Придавить тихонько в стене от левого угла четвертый
гвоздь второго ряда.
Пройти в отверстие, которое откроется. Оно закроется
опять само собой.
Подняться на лестницу. Наверху будут две комнаты; одна
для капитана Десять, другая для остальных. В этих комнатах нечего бояться ни шума, ни света.
В глубине той комнаты, которая поменьше, четвертый
гвоздь, который налево, ведет в старинный Августинский монастырь. Осмотреть коридоры и выходы, выходящие на улицу Двух Экю. Стало быть, можно входить и через улицу Двух
Экю, и улицу Этюв.
Выбирать предпочтительно первый выход, а второй употреблять только в случае решительной необходимости.
Находчивость капитана Десять сделает остальное».
В молодом Поанти не было недостатка в самолюбии,
однако, когда он кончил читать, он не мог не прошептать с наивным восторгом:
— Черт побери! Рассчитывают на мою находчивость,
это очень лестно, но она никогда не сравнится с находчивостью людей, придумавших все это.
Ему не оставалось более ничего, как исполнить прочтенные им инструкции. Он взял лампу, поднял ее над
189
головой и отыскал указанный ему гвоздь, четвертый во
втором ряду с левой стороны от угла. Гвоздь этот ничем
не отличался от других. Поанти прижал его пальцем и,
хотя знал заранее, что будет, не мог сделать шаг назад,
не от страха, а от удивления, при виде, с какою быстротою сделалось отверстие в стене. Свет от лампы осветил
витую лестницу. Поанти без малейшей нерешимости отправился по этой лестнице, которая вела в обширный коридор. Стена медленно затворилась за Поанти. В конце
коридора находились две комнаты, назначенные для жилища Поанти и его девяти подчиненных. Там также виднелись следы разрушения, но относительно не так были
заметны, как в маленьком отеле, отворявшемся на улицу
Этюв и который служил как бы передней этому таинственному зданию. Поанти прежде всего приметил, что выход
из этих двух комнат на галерею, соответствующую той
лестнице, по которой он пришел, был закрыт маленькой
железной дверью удивительной работы и черезвычайно
крепкой. Дверь эта была отворена настежь, но ее можно было и запирать, как показывал микроскопический
ключ, оставленный в замке. Молодой человек легко угадал, что ключ этот был оставлен для него, запер дверь и
положил ключ в карман. Теперь он был у себя дома. Тогда, с тем чувством спокойствия, которое испытывает
всякий человек, находящийся наконец в безопасности в
своей квартире, он с любопытством осмотрел свое жилище. Там все было приготовлено для него. В комнате,
которая была поменьше и которая была назначена для
него, находились кровать, стол и стул из резного дуба, который с удивлением должен был видеть себя тут, потому
что он скорее был сделан для того, чтобы украшать комнату герцогини, чем бедного солдата. На постели лежал
полный костюм нищего, совершенно схожий с тем, который был вчера на его товарище. Ни фальшивая борода, ни фальшивые седые волосы не были забыты. Черная
повязка, которую молодой человек должен был надеть на
правый глаз, как отличительный знак, по которому должны узнать его девять человек на Новом мосту, лежала на
фальшивой бороде и на фальшивых волосах.
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]