Анна Австрийская. Первая любовь королевы

можем не обрисовать в нескольких быстрых чертах его наружность, которая, впрочем, весьма мало была видна. Как настоящий искатель любовных приключений, он по­старался скрыть все, что могло бы вызвать подозрение и раскрыть его личность. Поярковая шляпа, украшенная с боку перьями, была надвинута на его лоб до бровей, а длинный плащ цвета стен доходил до губ, закрывая всю нижнюю часть лица. Таким образом, можно было толь­ко приметить два глубоких глаза, сверкавших металли­ческим блеском, как глаза кота; длинный, крючковатый нос и закрученные усы дополняли сходство с котом. Пор­трет влюбленного не лестен, но похож. Это узнают впо­следствии; это портрет исторический. Более ничего не позволял рассмотреть плащ. Но внимательный наблю­датель, отвергнутый соперник или рассерженный муж, который встретился бы с ним и стал рассматривать тем проницательным взором, который делается зорким от ревности, тотчас приметил бы в его костюме странное несогласие, причину которого сначала было бы трудно угадать. Вместо сапог со шпорами, которые в то время составляли непременную принадлежность всякого по­рядочного человека, у него на ногах были башмаки из олень ей шкуры с красными каблуками. Таким образом, верхняя и нижняя часть его наружности разногласили са­мым странным образом. На голове его была шляпа дворя­нина, а ноги обуты как у танцора. Промежуточная часть между ногами и головой ускользала от наблюдения. Толь­ко под складками плаща суровая форма шпаги порядоч­ного размера обрисовывалась довольно ясно. Влюблен­ный обеспечил себя на всякий случай возможностью за­щищать или свой кошелек, или свою шкуру от ночных грабителей, которых он мог встретить на дороге. Но теперь он, по-видимому, вовсе не заботился о подобном приключении. Полагаясь на спокойствие квартала, по которому он шел и в котором жили люди мирные, удер­живаемые дома и своим нравом, и холодностью вечера, он шел смело по затверделому снегу по разным улицам к Новому мосту. До сих пор у него не было неприятной

которым он запирает свою жену! — закричал третий.

Эти три восклицания, раздавшиеся почти в одно вре­мя, слились в одно, но голоса, произнесшие их, ясно до­летели до слуха того, кто их вызвал. Услышав два первых голоса, он сделал движение нетерпения. Но, услышав по­следний голос, он вздрогнул.

Кардинал прошел уже весь мост, а три молодых сума­сброда, осмелившиеся задержать его, еще не опомнились от изумления, в которое их привела эта встреча.

Ришелье не был еще тем, чем он должен был сделаться впоследствии; его еще не называли красным герцогом, потому что он еще не рубил тех высоких и знаменитых голов, которых впоследствии он срубил так много, но, судя по тому, что он позволял себе, на что он был спосо­бен, дворянство, даже самое знатное, если еще не боя­лось его, уже привыкало считаться с ним. Это общее чув­ство дворян к кардиналу обнаружилось в первых произ­несенных словах.

— Это правда. Мой брат не смеется никогда, но мы сме­емся за него, — отвечал принц.

— Я согласен с Генрихом, — сказал граф де Морэ, — ли­цемер очень способен сыграть с нами какую-нибудь шут­ку. Мы, не узнав его, так дурно с ним обошлись, что он не может не сердиться на нас.