Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Английская и русская романтическая поэма первой трети XIX века поэтика и аксиология. Монография
.pdf
§ 1. Романтическая личность в поэмах Дж. Г. Байрона и А. С. Пушкина
Диалог Орлика и Кочубея передается в различных стилистических ключах: высокий стиль пленника еще резче оттеняется грубой и нарочито сниженной речью подручного Мазепы
(«Старик, оставь пустые бредни» [Пушкин, т. 4, с. 280] и т.
п.).
Вопросы Орлика отражают низменное материальное начало,
доминирующее в его натуре, а в «злом холопе», как в зеркале,
отражается личность самого Мазепы. Раздумывая о шведском
короле Карле и своем переходе к нему, гетман признается:
Расчет и дерзкий и плохой,
И в нем не будет благодати [Там же, с. 293].
Если для Орлика (неразрывно связанного в сознании читателя с самим гетманом) понятие закон ограничивается лишь
чисто юридическими рамками, то Мазепа столь же узко и однопланово воспринимает слово благодать, из нескольких его
значений выбирая то, в котором воплощается сниженно-бытовой, сугубо житейский смысл:
1) дары Духа святого,
2) наитие свыше
,
3) помощь, ниспосланная свыше, к исполнению воли Божьей,
4) любовь, милость; благодеяние, благотворение,
5) преимущество, польза, выгода; обилие, избыток, доволь-
ство [Благодать // Даль, т. 1, с. 92].
Само сочетание слов закон — благодать в русском сознании проецируется на известное произведение митрополита
Илариона «Слово о Законе и Благодати» (XI век): употребленное в чисто религиозном
смысле, оно обозначает здесь соотношение Ветхого и Нового Завета. Так авторская оценка скрыто проявляется на интертекстуальном уровне, формируя в читательском сознании характеристику персонажей, для которых
эти понятия существуют лишь в определенном, сугубо низменном плане.
Душевный путь Мазепы отмечен теми же, что и у Кочубея,
этапами, но имеет
противоположный финал: от гордости —
через унижение позора, через «бессильный гнев» и чувство
«стесненной злобы», через стремление отомстить — к утвер-
51
Глава 1. Дискурс в английском и русском романтическом сознании
ждению верховенства своих желаний, главенства своей воли,
то есть к самой непомерной гордыне, неизмеримо большей,
чем в начале. Таким образом, за первоначальным внешним
сходством характеров персонажей просматривается принципиальная полярность их этических позиций. Противоборство
Кочубея и Мазепы только по своим внешним признакам ограничивается рамками «романического сюжета», внутренняя же,
глубинная суть
их конфликта представляется иной: это столкновение личности, привычно существующей в рамках традиционной морали, с человеком, давно и безоговорочно отбросившим для себя и предавшим забвению какие-либо нравственные установки. Поэтому и внутренний мир каждого из них
по-разному предстает перед читателем: натура Мазепы изображается застывшей и
все более «отвердевающей», в то время как
душа Кочубея способна к изменению, к духовной эволюции.
Параллелизм психологического изображения этих героев
особенно ярко выявляется в своеобразной ситуации «испытания», в которой они оказываются в один и тот же переломный
для обоих момент — в ночь перед казнью Кочубея, ставшую
некой «кульминационной точкой» в
душевном развитии каждого. На сюжетном уровне это обнаруживается благодаря
двойному включению знаменитого описания украинской ночи.
Когда накануне казни Кочубей мучительно раздумывает о
своей судьбе, Мазепу, сидящего у ложа спящей Марии, также
охватывают тяжелые мысли:
В его душе проходят думы,
Одна другой мрачней, мрачней.
«Умрет безумный Кочубей;
Спасти нельзя его. Чем ближе
Цель гетмана, тем тверже он
Быть должен властью облечен,
Тем перед ним склоняться ниже
Должна вражда. Спасенья нет:
Доносчик и его клеврет
Умрут» [Пушкин, т. 4, с. 282].
52
§ 1. Романтическая личность в поэмах Дж. Г. Байрона и А. С. Пушкина
Решая судьбу Кочубея, Мазепа обращается к доводам рассудка, как бы стараясь убедить себя в предопределенности и
суровой необходимости казни бывшего друга, в объективной
неизбежности его гибели. Сами «думы» гетмана облечены в
форму отчужденного и внеличностного логико-рационалистического рассуждения. Безличные предложения («Спасти нельзя его», «Спасенья нет»), форма 3-го лица
, как и обозначение
социального статуса в мыслях о самом себе («гетман»), создают впечатление полной эмоциональной и душевной отъединенности от происходящего. Стремясь подчинить свое решение железной логике рассудка, он рассматривает ситуацию,
отрешившись от личностного участия, как холодный, объективный и безразличный судья. В сознании Мазепы грандиозной целью
его жизни — обретением высшей власти в независимой от России Украине — могут и должны быть оправданы
те отступления от морально-нравственных норм, которые неизбежны в его положении. Мазепе нетрудно убедить себя в этом,
потому что в его душе уже давно начала стираться грань
между добром и злом. Герой пушкинской поэмы
предстает
здесь как прямой предшественник типа гордого человека, занимающего столь важное место в романах Достоевского.
Важнейшей преградой для полного утверждения в душе
Мазепы верховенства рационального начала становится его
чувство к Марии, острой жалостью к которой вызваны его
упреки самому себе. Но более всего мучает Мазепу не вина
перед доверившейся
ему девушкой — он недоволен своим
безрассудством: чувство к Марии — единственное, чего не
может преодолеть в себе гордый гетман, — становится помехой на его пути к власти:
Ах, вижу я: кому судьбою
Волненья жизни суждены,
Тот стой один перед грозою,
Не призывай к себе жены [Пушкин, т. 4, с. 282].
53
Глава 1. Дискурс в английском и русском романтическом сознании
Борьба рассудка и страсти в душе героя обозначена оппо-
зицией ум — безумство, возникающей в его размышлениях:
Забылся я неосторожно:
Теперь плачу безумства дань… [Пушкин, т. 4, с. 282].
Именно любовь к Марии наиболее ярко обнаруживает в
Мазепе черты человека, не признающего никаких нравственных норм, способного переступить через любые моральные
преграды. Ситуация обольщения дочери друга осложняется тем,
что гетман — ее крестный отец. Тяжесть греха, таким образом,
многократно увеличивается, а сам поступок знаменует нарушение не только общественных, юридических, но
и Божьих законов, являясь своеобразной иллюстрацией к приведенным ранее словам Христа: «А кто соблазнит одного из малых сих,
верующих в меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему
жернов на шею и потопили его в глубине морской. Горе миру
от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе
тому
человеку, через которого соблазн приходит» (Мф. 18: 6—7).
Вина Мазепы усугубляется тем, что в его действиях просматривается не желание бросить вызов погрязшим в суете
равнодушным людям, не бунт против «безразличного» Творца, не месть Богу за несовершенство мира, как это бывало с
традиционными романтическими персонажами, мучительно переживавшими свое отпадение от
Всевышнего, а лишь безгра-
ничное своеволие героя. Но даже его, по выражению автора,
«змеиная совесть» [Пушкин, т. 4, с. 281] оказывается неспокойной: предчувствие Высшего Суда не покидает его этой ночью:
Тиха украинская ночь.
Прозрачно небо. Звезды блещут.
Своей дремоты превозмочь
Не хочет воздух. Чуть трепещут
Сребристых тополей листы.
Но мрачны странные мечты
В душе Мазепы: звезды ночи,
Как обвинительные очи,
За ним насмешливо глядят.
54
§ 1. Романтическая личность в поэмах Дж. Г. Байрона и А. С. Пушкина
И тополи, стеснившись в ряд,
Качая тихо головою,
Как судьи, шепчут меж собою.
И летней, теплой ночи тьма
Душна, как черная тюрьма [Пушкин, т. 4, с. 283].
Так одна и та же ночь становится временем душевного возвышения, соединения с Богом — для Кочубея, и окончательного нравственного падения, удаления от Творца — для Мазепы. После казни Кочубея возмездие настигает Мазепу неожиданно для него самого: нравственный закон, отвергнутый им,
тем не менее продолжает действовать в его душе, вызывая в
ней тяжкие и мучительные страдания:
Один пред конною толпой
Мазепа, грозен, удалялся
От места казни. Он терзался
Какой-то страшной пустотой [Там же, с. 288].
Как Божья кара обрушивается на него и весть об исчезновении Марии, которую он любит «больше славы, больше власти» [Там же, с. 273]:
В груди кипучий яд нося,
В светлице гетман заперся.
Близ ложа там во мраке ночи
Сидел он, не смыкая очи,
Нездешней мукою томим [Там же, с. 289].
Создавая психологические портреты своих персонажей,
Пушкин использует различные способы: здесь не только прямая исповедь героя или его внутренний монолог, но и прием
«точки зрения», позволяющий, как известно, проникнуть во
внутренний мир героя, минуя авторскую инстанцию. Однако
характер гетмана дан нарочито однопланово, что выглядит несколько странным и труднообъяснимым, учитывая
психологи-
55
Глава 1. Дискурс в английском и русском романтическом сознании
ческое мастерство Пушкина той поры. В изображении Мазепы
настойчиво нагнетаются черные краски: бесстыдный, старец
мрачный, нечестивый, гордый злодей, губитель, злой старик,
дерзкий хищник, коршун; душа его определяется как коварная, мятежная, ненасытная, свирепая, развратная. Таким он
предстает не только в восприятии Кочубея и его жены, но и в
авторском сознании. И
только влюбленной в него девушке он
представляется иным. Но Мария находится в состоянии прельщения, соблазна, что недвусмысленно подчеркивается в прямом авторском слове, обращенном к героине:
Своими чудными очами
Тебя старик заворожил,
Своими тихими речами
В тебе он совесть усыпил;
Ты на него с благоговеньем
Возводишь ослепленный взор,
Его лелеешь с умиленьем —
Тебе приятен твой позор,
Ты им, в безумном упоенье,
Как целомудрием горда —
Ты прелесть нежную стыда
В своем утратила паденье… [Пушкин, т. 4, с. 270].
И лишь в своем безумии героиня обретает иное зрение, от-
крывающее ей истинную суть натуры ее возлюбленного:
Я принимала за другого
Тебя, старик. Оставь меня.
Твой взор насмешлив и ужасен.
Ты безобразен. Он прекрасен:
В его глазах блестит любовь,
В его речах такая нега!
Его усы белее снега,
А на твоих засохла кровь!.. [Там же, с. 302—303].
56
§ 1. Романтическая личность в поэмах Дж. Г. Байрона и А. С. Пушкина
Удаленный из окончательного варианта фрагмент этой речи
героини содержал также ее радостное признание, свидетельствующее о том, насколько тяготил ее душу страшный грех:
Сегодня праздник. Разрешили.
Жених — не крестный мой отец;
Отец и мать меня простили;
Идет невеста под венец… [Пушкин, т. 4, с. 520].
Когда-то, поставленная перед выбором между отцом и
возлюбленным, на вопрос Мазепы: «Кого б ты в жертву принесла?» — Мария назвала его искусителем, как бы угадав
внутренним чутьем темное потустороннее начало его личности. Авторские определения «змий» и «Иуда» продолжают
этот ряд, ставя окончательную точку в изображении его натуры. Его
характеристики даны как мнения различных субъек-
тов, но с одной и той же позиции — христианской нравствен-
ности. Так обозначается третий уровень художественного
конфликта, сформированный этической позицией Мазепы.
Портрет Петра в этом произведении, как уже указывалось
исследователями, создан в одической традиции и обладает героическими чертами. Тем не менее образ Петра
заключает в
себе и некоторую двойственность. При первом появлении в
поэме он не выглядит как высокий герой, наделенный особыми признаками душевного величия и превосходства над другими персонажами. Скорее наоборот: как участник государственной политики, Петр не чужд интриг и предпринимает
различные уловки, преследуя собственные цели. Его действия
измены Мазепы, доверяя которому Петр обрек на гибель
после
Кочубея, изображаются в сниженной стилевой тональности,
близкой к бытописанию:
С брегов пустынных Енисея
Семейства Искры, Кочубея
Поспешно призваны Петром.
Он с ними слезы проливает.
Он их, лаская, осыпает
И новой честью и добром [Там же, с. 291—292].
57
Глава 1. Дискурс в английском и русском романтическом сознании
И только в следующем эпизоде, в картине Полтавской битвы, Петр предстает перед читателем во всем его величии и
внутренней красоте: выступая перед угрозой национальной катастрофы как спаситель России, он действует согласно с Высшей волей и осенен Небесной Благодатью:
Тогда-то свыше вдохновенный
Раздался звучный глас Петра:
«За дело, с Богом!» Из шатра,
Толпой любимцев окруженный,
Выходит Петр. Его глаза
Сияют. Лик его ужасен.
Движенья быстры. Он прекрасен,
Он весь, как Божия гроза [Пушкин, т. 4, с. 295—296].
В характеристике Петра употребляется та же пара контрастных определений, что и Мазепы: прекрасен — ужасен.
Но если личность Петра не может быть исчерпана какой-либо
односторонней меркой, вмещая в себя всю палитру красок в
диапазоне между этими полярными эпитетами, то Мазепа безоговорочно «ужасен» и был «прекрасен» только в глазах оча
рованной им возлюбленной. Немаловажно, что измена Мазепы
российскому государю показана на фоне народных настроений, а в своем противодействии Петру гетман выглядит как
исполнитель народной воли. Таким образом, оппозиция Мазепа — Петр в поэме сопровождается параллелью Украина —
Россия:
Украйна глухо волновалась.
Давно в ней искра разгоралась.
Друзья кровавой старины
Народной чаяли войны,
Роптали, требуя кичливо,
Чтоб гетман узы их расторг,
И Карла ждал нетерпеливо
Их легкомысленный восторг.
Вокруг Мазепы раздавался
Мятежный крик: пора, пора! [Там же, с. 260].
-
58
§ 1. Романтическая личность в поэмах Дж. Г. Байрона и А. С. Пушкина
Но в сознании автора мятежность Украины отождествляется с национальным своеволием и недвусмысленно осуждается:
Так, своеволием пылая,
Роптала юность удалая,
Опасных алча перемен,
Забыв отчизны давний плен,
Богдана счастливые споры,
Святые брани, договоры
И славу дедовских времен [Пушкин, т. 4, с. 261].
Отчетливо видно, что проблема своеволия в пушкинской
поэме ставится и рассматривается как на индивидуальноличностном, так и на национально-историческом материале.
Структура образа автора в поэме отличается сложностью
и, как показал Ю.
М. Лотман в одной из своих работ [Лотман:
1995в, с. 253—265], внутренней диалогичностью. В состав по-
эмы входят: эпиграф, посвящение, авторские комментарии и,
наконец, само событийно-поэтическое поле. Голос автора в
этой — важнейшей — части поэмы звучит как голос летописца, представляющего народный мир, а его оценки воплощают
в себе высшую объективность
Истины. Такая позиция автора
обусловлена и эпической дистанцией, с которой воспроизводятся события.
Первыми словами эпилога («Прошло сто лет…») вводится
новое, иное, чем во всем остальном поле поэмы, измерение —
Вечность — важнейший элемент христианской аксиологии, в
системе которой и происходит «подведение итогов». Различных и даже полярных по своей сути персонажей в
эпилоге объединяет ряд определенных признаков: сила, гордость и владеющие ими страсти:
Прошло сто лет — и что ж осталось
От сильных, гордых сих мужей,
Столь полных волею страстей? [Там же, с. 303].
59
Глава 1. Дискурс в английском и русском романтическом сознании
Так возникает четвертый уровень конфликта: гордый, силь-
ный, страстный человек — и Вечность. Заявленная таким об-
разом проблема акцентируется вопросом, поставленным в начале эпилога: «…и что ж осталось?» Эпическая дистанция
позволяет по-иному увидеть и оценить события:
Их поколенье миновалось —
И с ним исчез кровавый след
Усилий, бедствий и побед [Пушкин, т. 4, с. 303].
Тем не менее каждый из участников событий обретает
свою долю внимания автора, у каждого свое право на память и
оценку потомков, а также собственное пространство. Деяния
Петра измеряются государственными масштабами («В гражданстве северной державы») и монументальным величием («огромный памятник»), что выделяет его из общего ряда персонажей («Лишь ты
воздвиг…»). Но подвиг христианской жертвенности также не может исчезнуть из народной памяти — так
появляется и упоминание о маленькой Диканьке, где — как
знак вечности — стоит «древний ряд / Дубов, друзьями насаж-
денных», и изображение кладбища в Киево-Печерской лавре,
Где двух страдальцев прах почил:
Меж древних праведных могил
Их мирно церковь приютила [Там же, с. 304].
Показав могилу безвинных страдальцев Кочубея и Искры
«меж древних праведных могил» под стенами церкви и отметив в специальном авторском примечании факт захоронения
их именно в Киевской лавре, Пушкин вновь акцентирует внимание читателя на нравственной проблематике, которая, в конечном итоге, является основной и центральной в поэме «Полтава».
Участь гетмана («Забыт Мазепа с давних пор» [Там же]),
чья могила затерялась в чужом краю, противопоставляется, с
одной стороны, грандиозным свершениям Петра, а с другой —
жертвенному подвигу невинно убиенных друзей. Имя гетма-
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]