Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Английская и русская романтическая поэма первой трети XIX века поэтика и аксиология. Монография
.pdf
§ 1. Романтическая личность в поэмах Дж. Г. Байрона и А. С. Пушкина
(а также второй важнейший персонаж поэмы — шведский король Карл XII). Жизнь украинского правителя не случайно
предстает перед читателем только в определенных эпизодах и
определенном ракурсе. Оставляя за пределами повествования
многие хорошо известные ему события из биографии Мазепы,
поэт сосредоточился на тех фактах, которые дали ему возможность показать силу личности
и душевную мощь своего героя —
человека, способного бросить вызов самой Судьбе.
Поскольку у Байрона «поэт как бы отождествляет себя со
своим героем путем эмоционального участия в его поступках
и переживаниях» [Жирмунский, с. 29], в его произведениях на
протяжении всех событий сохраняется, как правило, единая
призма восприятия, единая точка зрения — «изнутри» воспринимающего
сознания. Очень точно это выражено Г. А. Гуковским: «У Байрона весь “внешний” материал дан как лирический, как выражение души автора, отраженной в душе героя»
[Гуковский, с. 324]. Главной чертой, определяющей характер
центрального героя в художественном мире Байрона, является
«неприятие всего сущего порядка вещей» [Манн, с. 121], мятежность и богоборчество [Берковский: 2002, с. 165]. Как считает большинство
исследователей биографии и творчества английского поэта, эта особенность была в полной мере присуща
и ему самому. Анализ художественной структуры поэмы «Мазепа» также дает основания сделать вывод: в аксиологической
системе Байрона высшим проявлением человеческой личности
является ее способность подняться над установленным свыше
миропорядком, чтобы отвергнуть его и тем утвердить
исключительность.
свою
3. Личность Мазепы в аксиологической системе А. С. Пушкина
(«Полтава»)
Поэма Пушкина «Полтава» (1829) появилась в печати через 10 лет после байроновской и вызвала немало замечаний
критиков, выражавших недовольство, в том числе и тем, как
41
Глава 1. Дискурс в английском и русском романтическом сознании
изображен Мазепа, и сравнивавших его с байроновским героем. Отвечая на эти упреки, Пушкин писал: «Байрон знал Мазепу только по Вольтеровой “Истории Карла XII”. Он поражен
был только картиной человека, привязанного к дикой лошади
и несущегося по степям. <…> Ежели б ему под перо попалась
история обольщенной дочери и казненного отца, то
, вероятно,
никто бы не осмелился после него коснуться сего ужасного
предмета» [Пушкин, т. 7, с. 192—193]. Сам Пушкин, по его
словам, узнал про «столь страшное обстоятельство» [Там же,
с. 193] из поэмы К.
Ф. Рылеева «Войнаровский», где эта исто-
рия составляла побочную сюжетную линию. Работая над
«Полтавой», Пушкин использовал различные источники, как
XVIII, так и начала XIX века. Кроме трудов Вольтера («Исто-
рия Карла XII» и «История России при Петре Великом»), это
были материалы русских исследователей («История Малой
России» Д.
Великого» И.
Н. Бантыш-Каменского, 1822 год, «Деяния Петра
И. Голикова, 1788—1789 годы, «Журнал, или
Поденная записка Петра Великого», изданный Щербатовым в
1770 году, «Военная история походов россиян в XVIII столетии» Д.
П. Бутурлина, 1820 год) [Там же, т. 4, с. 562—563].
Поэма «Полтава» вызывала интерес как в современной
Пушкину критике, так и у исследователей более позднего времени прежде всего своим национально-историческим содержанием. После высказанной В.
Г. Белинским мысли о том, что
«в “Полтаве” видны какая-то нерешительность, какое-то коле-
бание, вследствие которых из этой поэмы вышло что-то
огромное, великое, но в то же время и нестройное, странное,
неполное» [Белинский, т. 6, с. 337], надолго утвердилось мнение о поэме как произведении нецельном, двойственном, с неорганичным соединением двух главных сюжетных линий, что
повлекло за собой неоправданное совмещение различных жанровых признаков: героической эпопеи и романтической поэмы. «“Полтава” осуществляет, — писал В.
М. Жирмунский, —
новый для Пушкина замысел героической поэмы… однако не
в традиционных рамках героической эпопеи классического
42
§ 1. Романтическая личность в поэмах Дж. Г. Байрона и А. С. Пушкина
века, а в утвердившейся под влиянием Байрона композиционной форме лирической поэмы эпохи романтизма. Отсюда —
двойственность в сюжете “Полтавы”» [Жирмунский, с. 200].
По мнению Г.
А. Гуковского, «полного равновесия между сю-
жетом, в центре которого стоит Мария и ее любовь, и сюжетом Петра, в центре которого стоит картина Полтавского боя,
Пушкин не достиг» [Гуковский, с. 85]. Оспаривая это замечание, Д.
Д. Благой утверждает: «“Полтавой” Пушкин созда-
вал… дотоле отсутствовавший в литературе синтетический
вид исторической поэмы. Причем сама на первый взгляд действительно странная и совершенно необычная композиция
“Полтавы”… перерастание узколичной любовной драмы Мазепы и Марии в героическую патетику Полтавской битвы —
явно не случайна, а, наоборот, соответствует глубокому идейному
смыслу произведения» [Благой, с. 172]. Эту мысль до-
полняет и развивает Ю.
М. Лотман, видя новаторство в харак-
тере пушкинского историзма: «Конфликт романтического эгоизма, воплощенного в поэме в образе Мазепы… и законов истории, “России молодой”, персонифицированной в лице Петра,
безоговорочно решен в пользу последнего» [Лотман: 1995б,
с. 199].
В то время как главным действующим лицом в поэме является Мазепа, центральным героем
, выполняющим, по мнению исследователей, самую важную роль в замысле автора,
единодушно признается Петр I, с чем невозможно не согласиться, если при рассмотрении художественного конфликта
ограничиваться лишь одним его уровнем. Однако в таком случае остается действительно необъяснимым огромный объем
центральной сюжетной линии (Мазепа — Кочубей — Мария) и
то внимание, которое
чубея. Сопоставляя «Полтаву» с поэмами Байрона, В.
уделяется в поэме образам Мазепы и Ко-
М. Жир-
мунский отмечал: «Романический сюжет “Полтавы” развивается по обычному типу сюжетных построений “восточных поэм”: герой любит героиню и встречает препятствие в третьем
43
Глава 1. Дискурс в английском и русском романтическом сознании
лице, отце или муже героини: Мазепа — герой, Мария — возлюбленная, Кочубей — его антагонист, отец героини» [Жирмунский, с. 200]. Таким образом, первый уровень конфликта
воплощен в сюжетной линии романтического плана и реализуется в противоборстве Кочубея и Мазепы.
Выдвигая в качестве препятствия для любовников фигуру
отца, Пушкин оставляет в стороне другую,
казалось бы, гораздо более выигрышную сюжетную линию (Мазепа — Мария —
влюбленный в Марию молодой казак), намеченную, но не разработанную в поэме. Появившись в начале поэмы, Кочубей не
отходит затем на второй план, а продолжает оставаться в центре событий наряду с другими главными действующими лицами — это позволяет предположить, что
он важен Пушкину
как самостоятельная в сюжетном и психологическом плане
величина, а не только как вспомогательный персонаж. Уже
начало поэмы представляет собой описание того, как «богат и
славен Кочубей», чтобы затем антитетически обозначить то,
что для него в мире имеет самую большую ценность, является
сокровищем всей его жизни:
Но Кочубей богат и горд
Не долгогривыми конями,
Не златом, данью крымских орд,
Не родовыми хуторами.
Прекрасной дочерью своей
Гордится старый Кочубей [Пушкин, т. 4, с. 255].
Побег Марии, забывшей под влиянием Мазепы «и небо и
закон» [Там же, с. 264], из родного дома, беззаконное соединение ее с Мазепой превращает двух друзей и единомышленников во врагов, наметившееся же сюжетное их противостояние неожиданно обнаруживает сходство в характерах и самом
поведении персонажей. Мстительность и коварство оказываются присущими
Кочубею, кажется, не меньше, чем Мазепе:
стремясь отплатить врагу, он выбирает не прямую схватку с
обидчиком, а предательство и донос. Тем не менее поступки
44
§ 1. Романтическая личность в поэмах Дж. Г. Байрона и А. С. Пушкина
Кочубея не подвергаются осуждению, а авторские симпатии
оказываются целиком на его стороне. Кочубей по натуре не
изменник и не предатель, логика его действий по-человечески
понятна: им движут не ревность или родительский эгоизм, не
стремление уничтожить удачливого счастливца, не собственнический инстинкт, а естественное желание воздать врагу за
свой позор. Поэтому
не только самим героем, но и автором и
читателями его поступки воспринимаются как «святая месть».
Немаловажно также, что его внутренний мир, открывающийся
читателю, не остается на протяжении событий застывшим и
неизменным, а в его мировосприятии происходят огромные
изменения. В душевной эволюции Кочубея можно отметить
несколько этапов.
1. Лишившись в жизни всего
, что составляло важнейшую
ее ценность, потеряв самое главное свое сокровище, опозоренный, Кочубей решается на все, чтобы врага настигло справедливое возмездие.
2. Притворяясь смирившимся с происшедшим, он отказывается от прямого и открытого удара, избирая более изощренный способ — донос царю на врага.
3. Стремясь самочинно покарать Мазепу руками московских палачей, Кочубей сам оказывается в темнице. Ночь перед
казнью становится переломной для героя. Внутренний монолог, переданный в формах несобственно-прямой речи, обнаруживает его тревогу, возмущение, его смятение и негодование:
Заутра казнь. Но без боязни
Он мыслит об ужасной казни;
О жизни не жалеет он.
Что смерть ему? Желанный сон.
Готов он лечь во гроб кровавый.
Дрема долит. Но, Боже правый!
К ногам злодея, молча, пасть
Как бессловесное созданье,
Царем быть отдану во власть
Врагу царя на поруганье.
45
Глава 1. Дискурс в английском и русском романтическом сознании
Утратить жизнь — и с нею честь,
Друзей с собой на плаху весть,
Над гробом слышать их проклятья,
Ложась безвинным под топор,
Врага веселый встретить взор
И смерти кинуться в объятья,
Не завещая никому
Вражды к злодею своему!.. [Пушкин, т. 4, с. 278].
Не умея подавить в себе отчаяние и гнев, он в ожидании
священника мысленно обращается к Богу:
Несчастный думает: вот он!
Вот на пути моем кровавом
Мой вождь под знаменем креста,
Грехов могущий разрешитель
Духовной скорби врач, служитель
За нас распятого Христа,
Его святую кровь и тело
Принесший мне, да укреплюсь,
Да приступлю ко смерти смело
И жизни вечной приобщусь! [Там же, с. 278—279].
Итогом внутренней душевной работы становится покорность перед неизбежным и то смирение, с которым Кочубей
восходит на плаху «с миром, с небом примиренный, / Могущей верой укрепленный» [Там же, с. 287]. Не только в собственном представлении, но и в изображении автора он предстает несчастным, безвинно принимающим страдания и жертвен-
гибель, что подчеркивается употреблением эпитета без-
ную
винный сначала в размышлениях самого героя, а затем и в авторской речи. Мотив жертвенности, возникающий в связи с
Кочубеем, закрепляется в последующем описании его сподвижника и друга Искры:
С ним Искра тихий, равнодушный,
Как агнец, жребию послушный [Там же].
46
§ 1. Романтическая личность в поэмах Дж. Г. Байрона и А. С. Пушкина
Душевная эволюция Кочубея, происходящая на глазах у
читателя, обозначена следующим образом: от гордости — через унижение позора, через желание мести, через гнев и возмущение — к смирению и покорности воле Высшего Судии.
Образ Мазепы, на первый взгляд, создается в рамках традиционных представлений о романтическом герое. Он мрачен,
озлоблен, угрюм, одинок
, им владеют страсти, единственные
ценности для него, по-видимому, — свобода и любовь, проявление которой выглядит как вызов Небу. Однако в привычный
портрет героя, воплощающего в себе романтический эгоизм,
неожиданно добавляются краски совершенно иного, противоположного свойства. Пушкин настойчиво подчеркивает, что
переход гетмана в решающий момент войны на сторону шведского короля, измена России вызваны не стремлением его к
национальной и личной свободе (составляющей, как известно,
высшую ценность для романтического сознания), а мелким
чувством мести царю Петру за полученное когда-то оскорбление. Мазепой движет не столько благородное чувство собственного достоинства, сколько мелкое самолюбие, желание
отомстить за перенесенное унижение, что
хорошо видно из его
монолога, обращенного к своему сподвижнику:
Давно решилась непреложно
Моя судьба. Давно горю
Стесненной злобой. Под Азовом
Однажды я с царем суровым
Во ставке ночью пировал:
Полны вином кипели чаши,
Кипели с ними речи наши.
Я слово смелое сказал.
Смутились гости молодые…
Царь, вспыхнув, чашу уронил
И за усы мои седые
Меня с угрозой ухватил.
Тогда,
Отмстить себе я клятву дал;
Носил ее — как мать во чреве
Младенца носит. Срок настал [Пушкин, т. 4, с. 294].
смирясь в бессильном гневе,
47
Глава 1. Дискурс в английском и русском романтическом сознании
Исследователи сходятся в том, что Мазепа в пушкинской
поэме предстает не бунтарем, борющимся за свободу своей
отчизны, а банальным изменником и предателем. В его противостоянии Петру угадываются амбиции человека, ощущающего свою малость и даже ничтожность перед величием другого.
Отвергая упреки в искажении исторической действительности,
Пушкин в «Опровержении на критики
» писал: «Мазепа действует в моей поэме точь-в-точь как и в истории, а речи его
объясняют его исторический характер. Заметили мне, что Мазепа слишком у меня злопамятен, что малороссийский гетман
не студент и за пощечину или за дерганье усов мстить не захочет. <…> Мазепа, воспитанный в Европе
в то время как понятия о дворянской чести были на высшей степени силы, —
Мазепа мог помнить долго обиду московского царя и отомстить ему при случае. В этой черте весь его характер, скрытый, жестокий, постоянный» [Пушкин, т. 7, с. 191]. В полном
противоречии с романтическими установками оказывается и
то, что пушкинский
Мазепа корыстолюбив, рассудочен и расчетлив. Входя в сговор с врагами Петра, гетман действует не
бескорыстно, что находит свое отражение в недвусмысленной
авторской оценке:
Во тьме ночной они как воры
Ведут свои переговоры,
Измену ценят меж собой,
Слагают цифр универсалов,
Торгуют царской головой,
Торгуют клятвами вассалов [Там же, т. 4, с. 267].
Так за внешним демонизмом и романтической мятежностью Мазепы проступают мелкие притязания человека, охваченного жаждой самоутверждения. Сама мотивировка отчуждения героя от мира, занимающая в романтических поэмах
важнейшее место, у Пушкина опущена, снята, отнесена «за
рамки» текста. Отпадение Мазепы от Бога свершилось еще до
начала описываемых событий, и то, что
причины его автором
48
§ 1. Романтическая личность в поэмах Дж. Г. Байрона и А. С. Пушкина
не указываются, наталкивает на мысль, что отчуждение Мазепы от мира объясняется не разочарованием его в Божьем творении, не поисками идеала, а натурой самого героя. Как будто
для того, чтобы исключить какие-либо сомнения, уже в начале
поэмы дается авторская характеристика, содержащая своеобразную «формулу» личности гетмана:
Не многим, может быть, известно,
Что дух его неукротим,
Что рад и честно и бесчестно
Вредить он недругам своим;
Что ни единой он обиды
С тех пор как жив не забывал,
Что далеко преступны виды
Старик надменный простирал;
Что он не ведает святыни,
Что он не помнит благостыни,
Что он
Что кровь готов он лить как воду,
Что презирает он свободу,
Что нет отчизны для него [Пушкин, т. 4, с. 262].
не любит ничего,
В «Предисловии к первому изданию “Полтавы”», объясняя
свой подход к изображению украинского гетмана, Пушкин
писал: «Мазепа есть одно из самых замечательных лиц той
эпохи. Некоторые писатели хотели сделать из него героя свободы, нового Богдана Хмельницкого. История представляет
его честолюбцем, закоренелым в коварствах и злодеяниях,
клеветником Самойловича, своего благодетеля, губителем от
ца несчастной своей любовницы, изменником Петра перед его
победою, предателем Карла после его поражения: память его,
преданная церковию анафеме, не может избегнуть и проклятия человечества.
Некто в романтической повести изобразил Мазепу старым
трусом, бледнеющим пред вооруженною женщиною, изобретающим утонченные ужасы, годные во французской мелодра-
-
49
Глава 1. Дискурс в английском и русском романтическом сознании
ме, и пр. Лучше было бы развить и объяснить настоящий характер гетмана, не искажая своевольно исторического лица»
[Пушкин, т. 4, с. 519].
Если в аспекте историческом Мазепа противопоставлен
Петру, что позволяет выделить в поэме второй уровень конфликта, то с Кочубеем он сопоставлен как частный человек.
Противостояние этих героев выявляется не
только фабульно,
но и идеологически, что акцентируется и организацией системы образов, где каждому из центральных персонажей сопутствует второстепенный, образуя контрастные пары: рядом с
Кочубеем находится Искра, Мазепе помогает Орлик. Противоположность ценностных установок Кочубея и Мазепы ярко
просматривается в следующем эпизоде. В ночь перед казнью к
измученному истязаниями Кочубею
, ожидающему священника, приходит «наперсник» Мазепы «свирепый Орлик». Угрожая пленнику новой пыткой, он требует признания о спрятанных кладах, поясняя:
Свершиться казнь твоя должна;
Твое имение сполна
В казну поступит войсковую —
Таков закон [Там же, с. 280].
Преступив нравственный закон, Орлик, вслед за Мазепой,
требует соблюдения закона юридического, не осознавая всей
кощунственности своего заявления. В ответе Кочубея звучит
горькая ирония:
И первый клад мой честь была,
Клад этот пытка отняла;
Другой был клад невозвратимый
Честь дочери моей любимой.
<…>
Но сохранил я клад последний,
Мой третий клад: святую месть.
Ее готовлюсь Богу снесть [Там же].
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]