Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Английская и русская романтическая поэма первой трети XIX века поэтика и аксиология. Монография
.pdf
§ 1. Святые и святость: нравственный эталон в «Думах» К. Ф. Рылеева
построил новые капища, возвел новые кумиры языческим богам, которым приносились даже человеческие жертвы. Однако
вскоре произошло охлаждение князя к прежней религии и
начались поиски новой. Большинство советских историков
склонялись к мнению, что это было вызвано, прежде всего, политическими причинами. Дело в том, что окружавшие Русь
страны ко времени правления
Владимира уже перестали быть
языческими и приняли религии единобожия. Великий князь,
видимо, понимал, что должен присоединиться к одному из
этих сообществ, но колебался, какое выбрать.
«Повесть временных лет» (ставшая, в свою очередь, основой для «Истории» Карамзина), описывая ситуацию выбора
веры князем Владимиром, делает упор на нескольких моментах: 1. К
Владимиру как могущественному государю прибывают послы из разных стран с предложением принять их религию. 2. Великий князь колеблется, советуется с боярами и отсылает своих людей «на разведку». 3. Прибыв обратно, они
советуют выбрать греческую веру.
Согласно этому летописному источнику, Владимир отверг
предложения послов «магометанской веры», «иноземцев из
Рима», а
также «хазарских евреев» [Нестор], указав им причины своего отказа, но внимательно выслушал греческого философа, вкратце изложившего князю по его просьбе всю библейскую историю и оказавшего на выбор Владимира огромное
влияние. В думе Рылеева два последних пункта исчезают вовсе, а из всех послов остается лишь греческий философ, изоб
раженный в виде неизвестного старца. Держа в руках распятие
и представившись «послом Творца» [Рылеев: 1971а, с. 177], он
появляется в тот самый момент, когда герой дошел в своих
страданиях до предела. Эмоциональный рассказ философа о
Страшном Суде и последствиях нераскаянных грехов для
каждого человека производит на великого князя неизгладимое
впечатление.
Хорошо
заметно, что сюжет думы в целом ряде важных
деталей отступает от исторического источника. Прежде всего,
определенно показывается, что главная причина отказа вели-
-
151
Глава 2. Проблема идеала в русском поэтическом сознании
кого князя от прежних верований лежит в плоскости психологии. Как и у некоторых предшественников Рылеева (Прокопович, Херасков), события описываются так, что читателю становится ясно: в мировоззрении Владимира произошли кардинальные перемены — то, что считалось в язычестве и всегда
воспринималось самим князем как норма, теперь ощущается
им как страшный
грех. Он отказывается от прежних богов, у
которых не может найти душевного успокоения, и с надеждой
обращается к смиренному старцу, объяснившему причину его
мучений: «Ты Бога вышнего делами прогневил...» [Рылеев:
1971а, с. 177]. Нарисовав весьма живописную картину посмертной судьбы грешника, «пришлец священный» [Там же, с. 178]
слышит главный вопрос князя: «О
, чем же я избегну ада?» —
и дает точный ответ:
Крести себя, крести народы! —
В ответ вещал святой, — и ты себя спасешь! [Там же].
Чрезвычайно важно, что в думе Рылеева (как ранее в пьесе
Ф. Прокоповича) нет ситуации выбора из нескольких монотеистических религий, Владимир должен определиться между
язычеством — традиционной верой предков — и совершенно
новым для него христианством, и выбор делается не на основе
сравнения (как это показано в исторических источниках), не в
результате логических
рассуждений, а интуитивно, под влиянием тех чувств, которые испытывает измученная страданиями грешная душа в поисках спасения. Степень доверия князя к
незнакомцу (выраженная в его фразе «Из твоего читаю взгляда, / Что ты, таинственный, спасти меня притек!..» [Там же])
убеждает читателя, что идея спасения в сознании Владимира
теперь неразрывно
связана с представлением о христианской
религии, проповедником которой является святой старец.
Именно этим обусловлено окончательное решение Владимира:
Крести ж, крести меня, о дивный! —
В восторге пламенном воскликнул мудрый князь...
[Там же, с. 179].
152
§ 1. Святые и святость: нравственный эталон в «Думах» К. Ф. Рылеева
Принявший судьбоносное для всей страны решение герой
наделяется эпитетом «мудрый», однако в его дальнейших действиях намечается расхождение с этой характеристикой. «Новый подвиг», на который Владимир «полетел» «с новым жаром», представляется ему очередным завоеванием, в предвидении которого уже «Трепещет Греция и гордые цари!..» [Рылеев: 1971а, с. 179]. В
последнем стихе голос автора окрашивается интонацией главного героя, с восторгом предчувствующего будущую победу, его глазами воспринимается и восход
солнца, как будто обещающий грядущие сражения: «Зарделись небеса пожаром...» [Там же].
Дистанция между автором и героем в оценке происходящих событий хорошо видна в заключительной строфе произведения, где
состояние души князя передается образом огня,
коррелирующим с картиной небесного «пожара»:
Так в князе огнь души надменной,
Остаток мрачного язычества горел:
С рукой царевны несравненной
Он веру самую завоевать летел... [Там же].
Словосочетание «огнь души надменной» благодаря эпитету имеет явную негативную коннотацию, которая подкрепляется следующим далее уточнением — «остаток мрачного язычества», а последние два стиха строфы наполнены неприкрытой авторской иронией: вера мыслится князем как нечто материальное, поддающееся завоеванию так же, как чужая территория, города и страны.
Дума «Владимир
Святый» не была включена Рылеевым в
отдельное издание — как считалось долгое время, по цензурным причинам. Это утвердившееся в советской науке мнение
было оспорено В. Вацуро, который высказал предположение,
что произведение по неизвестным причинам осталось незаконченным. «Можно думать, — писал исследователь, — что
Рылеев оставил работу над этой думой, оборвав ее
посере-
дине» [Вацуро, с. 102]. По мнению ученого, в тексте должен
153
Глава 2. Проблема идеала в русском поэтическом сознании
был быть воспроизведен весь сюжет Крещения, изложенный
Карамзиным: приезд царевны Анны в завоеванный Владимиром Корсунь, внезапная слепота и последующее исцеление
князя, повлекшее за собою его «прозрение». Именно здесь,
считает исследователь, «заключалась моралистическая идея
посрамления гордыни земного владыки — и есть некоторые
основания полагать, что дума писалась отчасти и на эту тему
»
[Вацуро, с. 102].
Не отвергая выдвинутую авторитетным ученым гипотезу,
отметим, что и в данном виде можно рассматривать «Владимира Святого» как целостный текст, причем его сюжетная
«незавершенность», «оборванность» на кульминационном моменте производит неожиданный и весьма яркий эффект. Заглавие произведения — «Владимир Святый» — предвосхищает
грядущие события; изображенное в думе является
лишь той
исходной ситуацией, с которой начинается путь князя к святости. Восприятие главного героя думы, стремящегося «завоевать» Царство Небесное, является своеобразной иллюстрацией
неверного понимания слов Спасителя «Царство Небесное силою берется» (Мф. 11: 12), глубокое и точное толкование которых дается в книге известного богослова Б.
И. Гладкова:
«Конечно, Царство Небесное берется не грубою силою, не так,
как берутся, завоевываются царства земные. Царство Небесное дается (курсив автора. — Н.
Ж.), врата его открываются
только тому, кто употребляет усилия над самим собою, чтобы
сделаться достойным его» [Гладков, с. 323]. И далее: «Царство
Небесное действительно берется силою (выделено автором. —
Ж.), то есть дается только тому, кто ведет упорную борьбу со
Н.
своими страстями, кто употребляет значительные усилия над
собою, чтобы выйти победителем из этой борьбы» [Там же].
То, что пока неведомо герою, хорошо известно читателю:
этот второй, духовный смысл обретения Царства Небесного
(то есть спасения души) откроется Владимиру значительно
позже,
лишь после принятия им великого таинства Крещения.
Именно тогда произойдет настоящий духовный переворот —
154
§ 1. Святые и святость: нравственный эталон в «Думах» К. Ф. Рылеева
и не признававший для себя никаких моральных запретов человек вдруг преобразится, очистится и примет всем сердцем
высший нравственный закон, заповеданный нам Спасителем.
3. Князь Михаил Тверской
Судьба Михаила Ярославича Тверского (1271—1318), первым удостоившегося титула «великого князя всея Руси» [Богданов, с. 34], принявшего смерть в татарском плену и впоследствии канонизированного, издавна привлекала пристальное
внимание ученых и писателей. История его жизни, взаимоотношения с татарскими ханами, борьба с Георгием (Юрием)
Московским за великокняжеский престол и трагическая ги-
в Золотой Орде послужили основой «Жития Михаила
бель
Ярославича Тверского», которое с некоторыми изменениями
включалось в различные летописные своды XV—XVI веков, а
также самостоятельные сборники XVI—XVII веков [Житие].
Это произведение, о котором В.
О. Ключевский сказал, что «по
содержанию и основной мысли это сказание не житие в настоящем смысле слова, а повесть об убиении кн. Михаила в Орде» [Ключевский], стало источником для таких известных историков, как В.
Н. Татищев (1686—1750) и М. М. Щербатов
(1733—1790). Судьба тверского князя была также отражена в
«Истории государства Российского» Н.
зин], а позднее в книге В.
О. Ключевского «Жития святых как
М. Карамзина [Карам-
исторический источник» [Там же].
Сюжет думы «Михаил Тверской» (1822) имеет в своей основе «летописные данные об убийстве князя Михаила Тверского в передаче Карамзина» [Архипова, Ходоров, с. 432], а ее
событийной основой стал один эпизод из биографии князя:
опуская всю предысторию, автор сосредоточился лишь на последних
часах жизни своего героя и его гибели. Этой же особенностью отличаются и другие литературные произведения:
в стихотворении Марлинского описывается последняя ночь
великого князя и утро его казни, а сохранившиеся фрагменты
трагедии А.
Н. Муравьева показывают, что все основные собы-
155
Глава 2. Проблема идеала в русском поэтическом сознании
тия должны были происходить в Орде. Нужно сказать, что
именно этими эпизодами ограничиваются и летописные источники, повествуя о князе Михаиле Ярославиче [Андреева, с. 5].
Сюжетная организация этого рылеевского текста, как и
многих других, соответствует тем принципам, которые вошли
в русскую литературу с поэмами Байрона и Пушкина: практически отсутствует вступление, действие
сосредоточено вокруг
главного героя, личность которого является основным объектом внимания автора [Жирмунский, с. 43]. Как и другие произведения данного цикла, дума «Михаил Тверской» снабжена
прозаической вводной частью с кратким изложением исторических событий — уже в этом лаконичном повествовании о
соперничестве двух русских князей за великокняжеский престол отчетливо ощутимо
авторское отношение к обоим. Отступая от карамзинского видения, Рылеев сосредоточивается на
полярно противоположных чертах своих персонажей: Михаил
предстает как «несчастный», «невинный», «князь-страдалец»
[Рылеев: 1971б, с. 129—132], в то время как Георгий изображен злобным, коварным и мстительным. Михаил разумен,
кроток и смиренен, Георгий же в своей гордыне не
знает границ и готов ради обретения власти на любые преступления. Не
желая признавать установившуюся с древних времен традицию наследования русского престола, он предъявляет свои
права на великое княжение, прибегнув к помощи врагов.
Именно из-за его интриг тверской князь оказывается в татарском плену, ожидая своей участи.
Тема физического
и духовного плена, ставшая после появления пушкинского «Кавказского пленника» (1821) в русской
литературе одной из центральных, в произведении Рылеева
заявляет о себе с самого начала. Но в противоположность
Пушкину, в думе полностью отсутствует мотив добровольного
изгнания: пленение главного героя происходит в результате
происков соперника. В полном соответствии с романтически-
установками дается описание прекрасной экзотической
ми
156
§ 1. Святые и святость: нравственный эталон в «Думах» К. Ф. Рылеева
природы Кавказа, которая резко контрастирует с положением
героя, вопреки его воле «влекомого» врагами Руси «в край
чужой и незнакомый»:
Мчался Терек быстрым бегом
Меж нависших берегов;
Зрелись гор хребты под снегом
Из-за сизых облаков [Рылеев: 1971б, с. 130].
Внешний облик героя («Ветхим рубищем покрытый») и
внутреннее состояние («С мрачной грустию в груди») [Там же]
также переданы в романтическом ключе. Однако тайная печаль Михаила имеет в своей основе не мучительные раздумья
о несовершенстве всего окружающего, не разочарование и —
как следствие — отчуждение его от мира (черта, более других
характерная для
романтического героя), а страдания, связанные с мыслями о покинутой не по своей воле родине, о народе, оставшемся без попечения.
Изображение верховного русского правителя, закованного
в цепи и в нищенском одеянии посаженного на торговой площади, как показывает автор, вызывает сочувствие даже у простых татар:
Несчастливца обступили
Любопытные толпой:
«Это князь был! — говорили
И качали головой.
— Он обширными странами,
Как Узбек наш, обладал;
Он с отважными полками
Кавгадыя поражал!..» [Там же].
Благородный и возвышенный образ великого князя, прославленного своей недавней победой над объединенными московско-татарскими войсками, резко контрастирует с тем положением, в котором он оказался в результате коварных действий собственного племянника.
157
Глава 2. Проблема идеала в русском поэтическом сознании
Центральная сюжетная оппозиция свобода — плен воплощается в произведении парадоксальным образом: закованный
в цепи, выставленный на позор неприятелю, Михаил Тверской, как показывает автор, обладает удивительной внутренней свободой, которая позволяет ему достойно, храбро и мужественно встретить смерть. Эта оппозиция дополняется в
поэме другой, не менее важной: жизнь — честь. Получив
приказание хана Узбека явиться на суд, Михаил хорошо понимал, что его может ожидать расправа по навету Георгия и татарского воеводы Кавгадыя, которые не могли простить ему
своего поражения, но все же отправился в Орду, не желая подвергать опасности свой народ. Находясь в плену и предчувствуя свою гибель, он, однако, отказался от побега, предложенного друзьями, опасаясь, что в таком случае лютая месть обрушится на его сограждан:
Смерть свою давно предвижу;
Для побега други есть,
— Но побегом не унижу
Незапятнанную честь!
Не хочу своим спасеньем
На родимый край привлечь
Кавгадыя с лютым мщеньем
И Узбека грозный меч! [Рылеев, с. 131].
Важное место в художественной системе произведения занимает внутренний монолог Михаила Тверского, в котором
герой подводит итоги своей жизни и мысленно обращается к
сопернику. Не снимая с себя ответственности за «погибельный
раздор», установившийся на Руси, сознавая и свой тяжкий
грех в том, что русские «рабами стали / и пред ханом пали в
прах» [Там же], Михаил ставит московскому князю в вину нарушение извечного закона наследования по старшинству:
Ты на дядю поднял длани;
Ты в душе был столь жесток,
Что на Русь всю лютость брани
И татар толпы навлек! [Там же].
158
§ 1. Святые и святость: нравственный эталон в «Думах» К. Ф. Рылеева
Созданный Рылеевым герой отличается отсутствием внутреннего разлада, его цельная натура не подвержена никаким
негативным внешним воздействиям, честь его и в труднейших
обстоятельствах остается незапятнанной, а совесть чистой.
Михаил Тверской предстает как идеал человека, душа которого не затронута никакими пороками и не повреждена страстями, это заботливый правитель, любящий свой народ и пекущийся о его благополучии, — подобная структура характера
героя, применяемая Рылеевым и в других произведениях этого
цикла, вполне соответствовала тем дидактическим установкам, которыми руководствовался поэт. Таким образом, художественный конфликт в произведении носит исключительно
внешний характер: благородный и невинный великий князь
противопоставляется злобному и коварному Георгию Московскому, объединившемуся с татарскими захватчиками, а нравственное величие Михаила еще ярче оттеняется низостью его
племянника, который за время своего правления «по качествам черной души своей заслужил всеобщую ненависть» [Карамзин].
В первой трети XIX века личность Михаила Тверского и,
прежде всего, его трагическая кончина в татарском плену вызвали интерес и у других литераторов: кроме К. Ф. Рылеева,
ему посвятили свои произведения А. А. Бестужев-Марлинский
(стихотворение «Михаил Тверской», 1824 г.) и А. Н. Муравьёв
(незаконченная трагедия «Михаил Тверской», 1829 г.). Не-
сколько отступая от основной темы, хотелось бы для сравнения рассмотреть, каким предстает главный герой в этих произведениях.
В начале стихотворения Марлинского, имеющего лиро-эпический характер, в полном соответствии с традицией, введенной Байроном, описание места и времени действия дается в романтическом ключе:
В темнице мрачной и глухой
Ночною празднею порой…
159
Глава 2. Проблема идеала в русском поэтическом сознании
и далее идет экспозиция персонажей. Читатель видит
В углу темницы двух мужей:
Один во цвете юных дней;
Другой, окованный цепями,
Уже покрыт был сединами [Бестужев-Марлинский].
Как становится понятно из дальнейшего рассказа, события
происходят в последнюю ночь перед казнью. Определив топос
темницы как «жилище страха», рассказчик выстраивает своеобразную оппозицию, где «страху» противостоит «покой»,
который исходит от старика, ожидающего своей смерти:
Не слышно вздохов на устах,
И в пламенных его очах
Божественный покой сияет [Там же].
Центральное место в произведении занимает наставление,
которое отец дает, утешая сына, и где утверждает свою готовность отдать жизнь, чтобы «Купить отечеству покой» [Там
же]. Здесь мы видим реминисценцию из жития Михаила Ярославича, которая была использована и во всех последующих
источниках. Обращаясь к отроку, князь напоминает о главных
ценностях, которые тот должен пронести сквозь всю свою
жизнь: «Всегда будь верен правде, чести…» [Там же]. Хорошо
известно, что именно эти понятия являлись краеугольными в
аксиологической системе передовой молодежи того времени.
Вспомним хотя бы хрестоматийно известное пушкинское
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы... [Пушкин, т. 1, с. 346].
Об этом же писал в своих стихах и Рылеев:
Свободой, правдой вдохновенный,
От знатных сохранил я честь
И не выменивал на лесть
Их благодарности надменной [Рылеев: 1971г, с. 346].
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]