Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Английская и русская романтическая поэма первой трети XIX века поэтика и аксиология. Монография
.pdf
§ 2. Личность в художественном мире русской романтической поэмы
Все бросились на князя; но цепями
Он их разит, и падают во прах;
Встают — и вновь повержены: оковы —
Врагов, как меч, всегда разить готовы.
На крик вбежали двое. На ковер
Они его повергнув и опутав,
На грудь взложили доски: по концам
Сновид и Дмитр, Василь и Лазарь сели.
Он застонал
Последний светлый взор уж закатился,
Лучи души потухнули в очах,
И замер стон на трепетных устах [Одоевский, с. 393].
, и затрещала грудь;
Нужно заметить, что в поэме есть эпизод, отсутствующий
в летописи, где Василько открывает страшный смысл уготованной ему судьбы — и все же славит Бога, исполненный
любви к Его творению:
Он, разгадав сквозь сумрак тяжких дум
Свой горький жребий, встал, взглянул с любовью
На ясную предшественницу дня.
<…>
«Как, Спас, ты льешь и свет, и жизнь на землю!» —
Воскликнув громко, душу всю излил
Он в утренней и пламенной молитве [Там же, с. 392—393].
Здесь продолжает развиваться мотив смирения, проявляющийся с самого начала поэмы. Не случайно в момент избиения крестника Василько сравнивает себя с многострадальным
Иовом — праведником, которому свыше были посланы всевозможные бедствия для испытания его благочестия (Иов):
О Боже, Боже! — узник закричал, —
Как Иова меня ты искушаешь [Там же, с. 390].
В таком же ключе образ Василька Теребовльского дается и
в поэме А. Вельтмана «Муромские леса», где ему посвящен
201
Глава 2. Проблема идеала в русском поэтическом сознании
небольшой эпизод: один из членов шайки разбойников признается, что уже долгое время не может спать, так терзает его
душу страшное злодеяние:
Полян
Сон — смерть!.. ввек не спать, брат, по мне бы!
С тех пор, как за князя Давида на хлебы
Попал я в тюрьму — я во сне как в огне
И совесть изгрызла всю душу во мне!
Темрюк
Она переест тебе скоро и шею!
И что тогда будет с твоей головой? —
Полян
О! голову я приклонить уж не смею
На сон и на отдых! Всегда предо мной
Стоит князь теребовльский! Не вижу той ночи,
Чтоб мне не приснилось, как он ухватил
За горло меня!.. как лишенного сил,
Доской придавил я, и выколол очи!
И брызгами слезы и кровь из очей!.. [Вельтман, с
. 24—25].
Разбойника мучит воспоминание о совершенном им злодействе, но поражает и душевная кротость, и настоящее христианское смирение страдальца:
Но муки он снес и, прощая обиду,
Просил только вымолвить князю Давиду:
Пусть кровию он не восплачет моей! [Там же, с. 25].
Необходимо подчеркнуть, что характер главного героя в
поэме Одоевского наделен неоднозначностью и психологической сложностью: проявляя кротость и смирение перед Творцом и обнаруживая сходство с такими древними праведниками, как Авель и Иов, он оказывает яростное сопротивление
своим мучителям, не желая сдаваться без борьбы. После
свершившегося преступления его образ приобретает новые
краски: мотив «вручения себя» Богу [Лотман: 1981], звучав-
202
§ 2. Личность в художественном мире русской романтической поэмы
ший и ранее, теперь усиливается и подчеркивается: ослепленный и обессиленный Василько, без всяких упреков и сетований готовится предстать перед Господом и только жалеет, что
на нем не будет окровавленной рубашки:
Вздохнул, себя ощупал. «Где рубашка? —
Воскликнул он. — Свлекли ее с меня?
Ее зачем вы сняли? Нет, в сорочке,
Нет, я хотел, одетый в кровь мою,
Предстать перед Всевышнего Судью» [Одоевский, с. 394].
В этом изображении Одоевский точно следует за первоисточником: «Он спросил: “Где я?”, выпил свежей воды; ощупал
свою рубашку и сказал: “на что вы сняли с меня окровавленную? я хотел стать в ней пред Судиею Всевышним”...» [Карамзин].
Огромное значение для понимания авторской концепции
имеет появление в финале поэмы нового
персонажа: решив,
что приближается последний час несчастного страдальца,
священник собирается исполнить таинство Причастия — своеобразного духовного очищения и соединения со Христом,
чтобы открыть умирающему дорогу к вечной жизни. Охранники удивлены: им непонятна цель его действий:
И ослабел он снова от усилья.
Пред ним стоял священник: «Помертвел!
Отходит он! Запасными дарами
Я причащу страдальца». — «Но зачем? —
Сказал Василь, — он осужден князьями,
Зачем спасти ты хочешь дух его?» —
«Господь суда от мира не приемлет!» —
Рек старец; но словам никто не внемлет [Одоевский, с. 395].
Эта ситуация отчетливо проявляет различия в их нравственно-этической системе координат. Служитель Божий, как
и Василько, считает смерть не полным исчезновением челове-
203
Глава 2. Проблема идеала в русском поэтическом сознании
ка, а лишь переходом его души в мир иной — поэтому так
важно на своем земном пути не отступать от Нравственного
закона, установленного Творцом. Но для людей, не признающих Бога, существует лишь земное измерение, и суд мирской
для них есть самый главный суд. Духовному пастырю препоручает автор подвести итог и высказать истину, остающуюся недоступной палачам Василька, попавшим в тенёта темных сил:
«Пред Спасом не виновен Василько,
И пред людьми страдалец не виновен:
Пройдут князья, пройдет и суд князей,
Но истина на небе и в потомстве
Как солнце просияет». — «Он ума
От старости лишился», — молвил Лазарь,
И вслед за ним захохотал вокруг
Весь дикий сонм князьям покорных слуг [Одоевский, с. 395].
В конце поэмы Одоевский использует прием, который им
ранее не применялся: обращаясь непосредственно к Давиду,
автор как бы от имени всего народа выносит приговор злодею
и клятвопреступнику:
Все вышли вон. Остался Василько
Один. — Он на ковре, как труп кровавый,
Недвижим, без дыхания лежал,
И запеклись — не очи, но отверстья;
Чернеют два кровавые пятна.
Ты их, Давид, не смоешь с книги жизни:
Нетленные, они горят на ней,
И пламя мук зажгут в душе твоей! [Там же, с. 393].
В ПВЛ (соответственно, и в «Истории» Карамзина) повествование о судьбе Теребовльского князя не заканчивается
ослеплением, далее рассказывается о его спасении братом Володарем из Давидова плена и о совместном походе нескольких
князей на Давида, закончившемся разгромом последнего. Этой
204
§ 2. Личность в художественном мире русской романтической поэмы
новой войне летописец дает негативную оценку, поскольку
она вызвана местью Ростиславичей и принесла страдания многим простым русским людям: «…и сотворил Василько мщение
над людьми неповинными, и пролил кровь неповинную» [Нестор]. Однако Одоевский, в отличие от И. Сурикова, не ставил
своей задачей дать поэтическое переложение летописной истории, его цель была иной: показать противоборство персонажей, принадлежащих к противоположным аксиологическим
системам.
Выбор поэтом сюжетной основы для своего произведения
обусловил и его жанровую разновидность — историческая
поэма, в отличие от лирической, потребовала иной структурной формы. Прежде всего, это коснулось организации системы персонажей: здесь отсутствует характерный для русской
лирической поэмы тип «байронического» героя — одинокого,
разочарованного и отчужденного от мира. В то же
время нет и
демонической личности, бросающей вызов не только обществу, но и Творцу, обреченной на трагический разлад с действительностью и с собой. Это повлекло за собой и значительную трансформацию любовной линии. По точному замечанию
Н. Соколова, «в романтической поэме сюжетным центром
А.
обычно был любовный и вообще личный конфликт. <…>
В декабристской поэме общественно-политические события
стали центром сюжета, а обстоятельствам личной жизни героя
и, в частности, его любовным отношениям была отведена роль
эпизода или побочной сюжетной линии» [Соколов: 1955,
с. 558]. Именно так произошло в поэме Одоевского: любовная
линия, не теряя своей важности, оказалась смещенной на периферию, кроме того, изменился и характер взаимоотношений
героев — они испытывают друг к другу не страстные чувства,
заставляющие их совершать безумные поступки, а сердечную
привязанность, нежность и заботу.
Основная линия противостояния в этом произведении ока-
зывается не между героем и миром, а
между двумя типами
персонажей: одну сторону представляет князь Василько —
прямодушный, верный клятве и понимающий необходимость
205
Глава 2. Проблема идеала в русском поэтическом сознании
союза между князьями для будущего всей Руси, другая сторона представлена князьями Святополком и Давидом — ими
правят темные и низкие страсти и движет своеволие, в своей
жизни они исповедуют принцип вседозволенности. Можно
сказать, что структура художественного конфликта поэмы определяется наличием двух сил: христиан — и ведущих с ними
яростную борьбу идолопоклонников
, которые в результате
становятся слугами дьявола.
Истинный христианин, Василько воспринимается язычниками как заклятый враг и становится объектом их воздействия,
в то же время Давид, готовый ради достижения своей цели на
клятвопреступление, оказывается орудием в руках темных
сил, ополчившихся на главного героя. Цельное мировосприятие Василька, душа которого чиста и
открыта, противопоставляется двоедушию его противников, а искренняя и глубокая
вера Теребовльского князя в Бога еще ярче оттеняется их языческим обрядоверием. Таким образом, отступая в изображении главного героя от первоисточника, Одоевский выполняет
свою главную задачу: дать портрет человека, несмотря ни на
что сохранившего стойкость и мужество и в любых
испытани-
ях сумевшего сберечь свою душу кристально чистой.
Список литературы к параграфу
Вельтман — Вельтман А. Муромские леса. М. : Б. и., 1831.
Ворон // СМ — Славянская мифология : энциклопедический сло-
варь. М. : Эллис Лак, 1995. С. 116—118.
Жирмунский — Жирмунский В.
1978.
Календарь // Мифы — Мифы народов мира : энциклопедия : в 2 т.
М. : Сов. энциклопедия, 1991—1992. Т. 1. С. 614.
Карамзин — Карамзин Н.
в 12 т. / под ред. А.
azbyka.ru (дата обращения: 27.02.2017).
Козлов — Козлов И. И. Княгиня Наталья Борисовна Долгорукая //
Русская романтическая поэма. М. : Правда, 1985. С. 179—209.
Н. Сахарова. М. : Наука, 1989. Т. 1, 2. URL: https:
М. Байрон и Пушкин. Л. : Наука,
М. История государства Российского :
206
Список литературы к параграфу
Кусков — Кусков В.
В. История древнерусской литературы : учеб-
ник для филол. спец. вузов. 7-е изд. М. : Высш. шк., 2003. С. 63.
Лотман: 1981 — Лотман Ю.
М. «Договор» и «вручение себя»
как архетипические модели культуры // Ученые записки Тартуского
гос. ун-та: Проблемы литературной типологии и исторической преемственности: труды по русской и славянской филологии: XXXII.
Литературоведение. Тарту : Б. и., 1981. С. 3—16.
Лотман: 1994 — Лотман Ю.
М. Беседы о русской культуре: Быт
и традиции русского дворянства (XVIII — начало XIX века). СПб. :
Искусство-СПБ, 1994.
Некрасов — Некрасов Н.
А. Русские женщины // Собр. соч. : в 3 т.
М. : Худ. лит., 1971. Т. 3. С. 20—81.
Нестор — Нестор Летописец, преподобный. Повесть временных лет. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Nestor_Letopisets/povest-vremen
nyh-let/ (дата обращения: 11.03.2017).
Одоевский — Одоевский А.
ская поэма / сост. и коммент. А.
ст. А.
С. Немзера. М. : Правда, 1985. С. 361—395.
И. Василько // Русская романтиче-
С. Немзера и А. М. Пескова ; вступ.
Орел // СМ — Славянская мифология : энциклопедический словарь. М. : Эллис Лак, 1995. С. 288.
Панченко — Панченко А.
М. Русская культура в канун петров-
ских реформ // Из истории русской культуры. Т. 3: XVII — начало
XVIII века. М. : Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 11—261.
Пещера // Мифы — Мифы народов мира : энциклопедия : в 2 т.
М. : Сов. энциклопедия, 1991—1992. Т. 2. С. 311—312.
Примечания // РРП — Русская романтическая поэма / сост. и
коммент. А.
С. Немзера и А. М. Пескова ; вступ. ст. А. С. Немзера.
М. : Правда, 1985. С. 540—572.
Примечания // Рылеев — Рылеев К.
Ф. Полн. собр. стихотворе-
ний. Л. : Сов. писатель, 1971. С. 393—464.
Пушкин — Пушкин А.
С. К Чаадаеву // Полн. собр. соч. : в 10 т.
М. : Изд-во АН СССР, 1957. Т. 3. С. 7.
Река // Мифы — Мифы народов мира : энциклопедия : в 2 т. М. :
Сов. энциклопедия, 1991—1992. С. 374—376.
Рылеев: 1971а — Рылеев К.
Ф. Наталия Долгорукова // Полн.
собр. стихотворений. Л. : Сов. писатель, 1971. С. 167—170.
Рылеев: 1971б — Рылеев К.
Ф. «Свободой, правдой вдохновен-
ный…» // Полн. собр. стихотворений. Л. : Сов. писатель, 1971. С. 346.
207
Глава 2. Проблема идеала в русском поэтическом сознании
Сло
во — Слово о полку Игореве / вступ. ст. и подгот. др-рус.
текста Д. Лихачева ; сост. и коммент. Л. Дмитриева. М. : Худ. лит.,
1985.
Соколов: 1955 — Соколов А.
Н. Очерки по истории русской поэ-
мы XVIII и первой половины XIX века. М. : Изд-во МГУ, 1955.
Соколов: 2002 — Соколов Л. Психология греха и добродетели.
М. : Храм свв. Космы и Дамиана на Маросейке, 2002.
Суд // СМ — Славянская мифология : энциклопедический словарь. М. : Эллис Лак, 1995. С. 370.
Судьба // Мифы — Мифы народов мира : энциклопедия : в 2 т.
М. : Со
в. энциклопедия, 1991—1992. Т. 2. С. 471—474.
Суриков — Суриков И.
З. Василько. URL: az.lib.ru (дата обраще-
ния: 17.04.2020).
Ужанков — Ужанков А.
Н. О проблемах периодизации и специ-
фике развития русской литературы XI — первой трети XVIII века :
учеб. пособие. Калининград : Б.
и., 2007.
Заключение
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Появление романтической поэмы в отечественной словесности оказалось неразрывно связано не только с именами Жуковского и Пушкина: первые произведения нового жанра —
«Шильонский узник» Байрона в переводе Жуковского и «Кавказский пленник» Пушкина (оба опубликованы в 1822 году) —
явно и открыто свидетельствовали о значительном влиянии английского поэта. Это было сразу
тиками, и в дальнейшем эти творческие связи не раз становились предметом исследования. Проводя сопоставительный
анализ произведений Байрона и Пушкина, ученые сосредоточивались в первую очередь на художественных средствах, не
подвергая детальному изучению аксиологические системы, а в
них при внимательном рассмотрении обнаруживаются важней-
различия.
шие
В однородном и органически цельном художественном мире Байрона главным объединяющим началом является образ
центрального персонажа, переходящий из одного произведения в другое и получивший в научной литературе название
«байронического героя»: это одинокая гордая личность, в своем мятежном порыве вознесшаяся над всем миром и жаждущая беспредельной свободы.
отождествляет себя со своим героем, в его поэмах на протяжении всех событий сохраняется единая призма восприятия, единая точка зрения — «изнутри» воспринимающего сознания. Таковы главные персонажи его «восточных поэм», мистерий, романа в стихах, таков и Мазепа — герой одноименной поэмы.
Подобно Байрону, Пушкин
тем и в «Цыганах» показывает, как ощутивший свою исключительность человек, опираясь на представление о собственной непогрешимости, присваивает себе права судьи над всем
окружающим миром. Однако значительная дистанция между
же замечено и публикой, и кри-
Поскольку у Байрона поэт как бы
в «Кавказском пленнике», а за-
209
Заключение
автором и героем создает эффект объективности повествования и позволяет читателю воспринимать героя как бы одновременно с двух позиций: изнутри и извне — через критическую призму авторского сознания. Отсюда — иная организация всей художественной структуры в пушкинских поэмах, где
аксиологические системы координат автора и героя не только
не совпадают, но
оказываются противоположными. В то время
как герой предпринимает попытку достичь максимальной свободы, вне каких-либо моральных запретов, позиция автора
имеет в своей основе традиционные принципы христианского
мировосприятия.
В художественном мире Байрона великий человек (или, в
терминах романтизма, «исключительный герой») имеет безусловное право на особые этические нормы, он не
подвластен
ни обычным человеческим законам, ни даже высшему суду.
Именно такой герой, в изображении Байрона, гетман Мазепа.
В пушкинской поэме характер гетмана дан нарочито однопланово, в его изображении настойчиво нагнетаются черные
краски, что имеет целью изображение Мазепы как предателя и
опирается на рецепцию его в русском сознании, основой кото-
является христианская нравственность. В финале пуш-
рого
кинской поэмы гетман отвергнут общенародным целым не только как государственный преступник, он предан забвению и
проклят, прежде всего, как слуга Антихриста. Характеристики
его даны как мнения различных субъектов, но с одной и той
же позиции — христианской нравственности. Оценочная од-
ноплановость в изображении Мазепы
обусловлена именно его
этической позицией: как человек, отвергнувший само понятие
греха, возведший свою свободу до высшей степени вседозво-
ленности, Мазепа противопоставлен всему народному миру,
от имени которого и выступает в поэме автор.
Тема свободы, неразрывно связанная с нравственно-этическим идеалом, выходит на первый план и в тех произведениях,
где центральной
, казалось бы, является социальная проблема-
тика, как это происходит в поэме Шелли «Маскарад анархии».
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]