Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Английская и русская романтическая поэма первой трети XIX века поэтика и аксиология. Монография
.pdf
§ 2. Личность в художественном мире русской романтической поэмы
можности греховного дела и учет средств для его осуществления. Пройдя все эти этапы, человек готов к совершению самого греховного дела [Соколов: 2002, с. 12—14]. Читатель мог
наблюдать, как зародившаяся в душе Давида черная мысль,
которую раскрыл в своей песне нищий странник, овладевает
его сознанием, заставляя убеждать Святополка в виновности
Василька,
как его охватывает желание привести эту мысль в
исполнение и как, наконец, это желание переходит в полную
решимость.
Чтобы узнать, ждет ли его успех, Давид отправляется со
своим боярином к «кудеснику» — в пещеры под Киевом, для
чего им необходимо переправиться на другой берег Днепра.
Здесь возникает заключающий в себе особую семантику
образ
Днепра как реки-границы, разделяющей свое и чужое пространство. Как известно, в мифопоэтических представлениях
река является границей, отделяющей мир живых от мира
мертвых [Река // Мифы, т. 2, с. 374—376]. В поэме Одоевского
два противоположных топоса также имеют совершенно определенную маркировку: на одном берегу — купола церквей,
Печерская обитель и «крест
святой», на другом — подземные
пещеры и язычник-«вещун», обещавший предсказать будущее.
Известно, что пещера — в мифопоэтической традиции образ, имеющий полисемантическую наполненность, ее главное
предназначение — быть сакральным убежищем, укрытием
различных героев или местом отправления каких-либо культов. С одной стороны, в ней могли скрываться христианские
монахи-отшельники, с другой — по представлениям древних —
она служила местом входа в нижний мир и поэтому
могла
быть обиталищем хтонических существ [Пещера // Мифы, т. 2,
с. 311—312].
Приблизившись к горе, в которой находится нужная путникам пещера, они слышат «визг и вопли» [Одоевский, с. 378],
свидетельствующие о характере ее обитателей. Во мраке подземелья их встречает «чудная жена» — стражница, охраняющая вход:
191
Глава 2. Проблема идеала в русском поэтическом сознании
…Блеснул
Им в очи яркий светоч — и не дева
Явилась, не земная красота,
Но с небом ад слилися в обольщенье,
В грозу очей и прелесть гневных уст.
В руке был меч, в другой — пылавший светоч.
И взор блуждал, как слово на устах —
Безумный взор в пленительных очах [Одоевский, с. 379].
Чтобы войти в священную пещеру, пришельцы должны
знать особое слово — пароль, который оказывается известен
Туряку:
«Ответ! ответ! потушен ли огонь?» —
«Неугасим», — ответствовал боярин,
И повторил Давид: «Неугасим!» [Там же].
Пройти дальше они могут, только поклявшись троекратно
над «мечом заветным предков» «век блюсти святыню тайн» [Там
же]. Страшные угрозы, которые пришельцы слышат в свой адрес, должны предостеречь их от будущего предательства:
Если тайну разрешите,
Испепелит вас пламя по частям,
И вихри вас развеют по полям [Там же].
После этого своеобразного испытания путники снова оказываются в полном мраке: «чудная жена» со светочем исчезла,
а «Над их челом пронесся звонкий хохот» [Там же, с. 380].
Совершенно очевидно, что в этой героине воплощается мотив
обольщения, соблазна в религиозном значении этого слова.
Гости становятся свидетелями необычного обряда — посвящения семи младенцев (украденных
на эту ночь у родителей) семи кумирам, семи древним славянским богам, имена
которых звучат во время действа: Перун, Стрибог, Купала,
192
§ 2. Личность в художественном мире русской романтической поэмы
Калядо, Ладо и Даж-бог. Кроме этих известных в мифологии
славянских божеств верховный жрец произносит еще имена
Белбога и Чернобога, занимающих, видимо, более высокое
положение в иерархии. Обряд «пострига» семи младенцев, как
объясняет «вещун», должен постепенно давать свои ростки в
их душах, по мере взросления уводя все дальше от христианства
и возвращая к «родным отеческим богам», над которыми —
выше всех — находится Судьба. Нужно заметить, что здесь
представлена иерархия, которая полностью соответствует
древним языческим представлениям. С глубокой древности
мифология различных народов включала Судьбу как «представление о непостижимой силе, действием которой обусловлены как отдельные события, так и вся жизнь человека»
[Судьба // Мифы, с. 472]. В древнем языческом сознании
Судьба представала в виде общемировой вселенской космической силы, под властью которой находились даже боги. Мир,
управляемый Судьбой, мыслился как некое упорядоченное
единство, где человек был лишь малой частицей. Кроме того,
Судьба, по представлениям древних, имела непосредственную
связь с душой человека и оказывала
сильнейшее воздействие
на его внутренний мир [Там же, с. 471—474]. В славянских
языках семантика слова Судьба определяется значением суда,
что находит свое выражение в ее персонификациях: «Судьба
понимается как приговор некоего суда, совершаемого либо
высшим божеством, либо его посланцами-заместителями —
персонифицированными духами судьбы» [Суд // СМ, с. 370].
Основополагающему в языческом сознании понятию Судь
-
бы в христианстве противопоставляется образ единого Бога, с
которым неразрывно связано представление о Нравственном
Законе, воплощенном в душе человека в виде совести. Но в
сознании князя Давида именно Судьба является той высшей
космической силой, которая управляет всем мирозданием и от
которой зависит его собственная жизнь. Он и сам признается в
этом, говоря о задуманном деле:
193
Глава 2. Проблема идеала в русском поэтическом сознании
На всё готов, — ответствовал Давид
В смятеньи. — Я ручаюсь за начало!
Но что конец... как низкие рабы,
Мы при конце зависим от судьбы [Одоевский, с. 385].
С этим связано его решение обратиться к «вещуну» — человеку, которому, как он считает, может быть ведомо грядущее.
Гадание о будущем успехе кровавого замысла совершается
на человеческом черепе перед идолом Чернобога. Закончив
обряд, жрец возвещает Давиду: «Тебе есть путь, но нет полупути» [Там же]. Это означает, что для победы
над Васильком
Владимирский князь должен стать поклонником «родных отеческих богов», признать их законы и отдать свою душу в их
полную власть. Борьба, происходящая в это время в душе Давида, находит свое внешнее выражение в жесте: тело отказывается повиноваться ему, когда необходимо произнести клятву
верности:
«…Признай, люби отеческих богов:
Клянись!» — Давид невольно поднял руку,
Но, как свинец, отяжелела длань
И на плечо боярина упала… [Там же].
Стремясь воздействовать на князя, жрец подогревает его
честолюбие, вспоминая дохристианские времена и связывая
их с военными успехами Руси. По его мнению, приняв греческую веру, Русь, прежде славившаяся победами над Византией,
обрекла себя на унижение и позор, поскольку изменила принципу «побежденный должен принять закон победителя» —
ведь, совершив Крещение, Владимир, не
раз «усмирявший»
греческих властителей, оказался у них в подчинении:
…Но бог славян, его ж отвергла Русь,
Затем, чтоб нам, питомцам бранной славы,
Бессильный грек, наш данник, дал уставы… [Там же].
194
§ 2. Личность в художественном мире русской романтической поэмы
Христианство отвергается язычниками прежде всего как
религия слабых, не дающая возможности не только установить свое превосходство, но даже защитить себя. Равенство
всех перед Господом также претит жрецу, унижает его самолюбие:
Ужель тебя христьянский рай чарует? —
Воскликнул жрец. — Но там, средь чернецов,
Ты будешь сир и чужд своих отцов.
Закон христьян не доблесть, а смиренье.
Уже народ женоподобен стал,
И прежде всех сам древний князь Владимир,
Вот первый бич [Одоевский, с. 386].
Узнав у русалок и ведьм, что в пределах Киева появился
витязь, который в своем шатре молится «чуждому богу», и
поняв, что это Василько, верховный жрец провозглашает:
«Там враг, там гонитель / Славянских богов» [Там же, с. 384],
и дает указание ведьмам совершить магический обряд, чтобы
нанести ему вред. Убежденный, что молитва не убережет Василька от расправы, «вещун» уверенно заявляет: «Тот бог не
спасет!» [Там же], не понимая, что для христианина главное —
не сохранение жизни, а спасение души. Именно поэтому Василько не желает верить, что его братья-князья могут стать
клятвопреступниками, и едет к ним, несмотря на все предупреждения.
Автор «Повести» сообщает одну деталь, отсутствующую в
поэме: когда после настойчивых просьб Святополка
и уговоров Давида Василько решается прибыть в Киев, то по дороге
встречает своего дружинника: «…и встретил его отрок его и
сказал ему: “Не езди, княже, хотят тебя схватить”. И не послушал его, подумав: “Как им меня схватить? Только что целовали крест, говоря: если кто на кого пойдет, то на того будет
крест и все мы”. И, подумав так, перекрестился и сказал: “Во-
195
Глава 2. Проблема идеала в русском поэтическом сознании
ля Господня да будет”» [Нестор]. Черты искреннего и глубоко
верующего человека, не позволяющего подозрениям расти в
своей душе и целиком полагающегося на волю Божию, вслед
за автором «Повести…» отмечает в Теребовльском князе Карамзин: «“Мы целовали крест, — сказал он, — и клялися умереть друзьями; не хочу подозрением оскорбить моих родственников
” — перекрестился и с малочисленною дружиною
въехал в Киев» [Карамзин]. Нельзя не увидеть, что именно
такой образ человека, полностью предающего себя воле Божией, создает и Одоевский.
Четвертая песнь, в которой разворачиваются главные события, начинается с разговора Святополка с Давидом, из которого становится ясно, что Василько уже подвергнут аресту
—
изображение же предыдущих событий (как уже было сказано)
в поэме отсутствует. В первоисточнике сообщается, что, задержав ничего не подозревающего родича, великий князь, не
решающийся брать на себя ответственность за это темное дело, собирает народ и обращается с вопросом о судьбе пленника. Не давая описания этого эпизода, Одоевский
вкладывает в
уста великого князя воспоминание о нем:
Как он любим, как он любим, Давид!
Еще мне вече в слухе раздается... [Одоевский, с. 386].
Опасаясь народного гнева, Святополк уже думает выпустить узника:
Мне одно осталось,
Давид!.. пустить на волю!.. Весь народ
Заступится за князя. Из темницы
Он мне назло исторгнет Василька...
Как думаешь?.. Велю я снять оковы! [Там же, с. 387].
Давид отговаривает его, убеждая, что в таком случае Теребовльский князь точно займет его престол, пользуясь поддержкой народа:
196
§ 2. Личность в художественном мире русской романтической поэмы
Вся чернь воскликнет: «Мы спасли его,
Мы совлекли оковы: он невинен,
Он праведник, наш светлый Василько!»
И станет гнать тебя, как вероломца:
Себя почтет преступный твой народ
Твоим судьей, поставленным от бога,
И будешь из земли конца в конец
Скитаться, как несчастный твой отец [Одоевский, с. 387].
Оба персонажа изображены в поэме психологически точно
и глубоко: Давида мучают страсти, он охвачен завистью и
жаждой мести Васильку за то, что тот предпочтен и Богом, и
народом. Ярко и достоверно передаются и черты Святополка —
малодушного, слабовольного и нерешительного: хотя ему
трудно поверить в коварство Василька, он не может не под
даться уверениям Давида:
…Давид! Но я, хотя и убежден
В душе, как ты, что Василько преступен
Но... если он невинен? [Там же, с. 388].
Необходимо особо подчеркнуть, что титул великого князя,
на который Святополк не мог претендовать безусловно, он
получил только благодаря стремлению Владимира Мономаха
(союзника Василька Теребовльского) мирно решать все спорные вопросы. Зная, что слабым местом Святополка является
жажда власти и боязнь потерять свой престол, Давид убеждает
его, что пленник опасен: отпущенный
на свободу, он обязательно прибегнет к мести и сделает все, чтобы захватить Киев.
Эта логика приводит Давида к совершенно определенному
выводу:
Кого мы раз в сей жизни оскорбили,
Того должны стереть с лица земли [Там же].
-
197
Глава 2. Проблема идеала в русском поэтическом сознании
Устав от подозрений и колебаний, Святополк соглашается
с предложением Давида увезти Василька в свою вотчину:
Вези его... он как игла в очах...
Вези скорее, делай с ним что знаешь...
Вон, вон отсюда! Он несносен мне,
Я убежден во всей его вине... [Одоевский, с. 388].
Душевное состояние Святополка и Давида, вызванное их
низменными желаниями и стремлениями, противоположно
тому внутреннему равновесию, которое характеризует сидящего «в порубе» (в яме) Василька. Всегда сопровождавшая его
молитва поддерживает дух, а образ любимой жены, увиденный во сне, успокаивает сердце:
Грядами туч заволокло все небо;
В безмерном мраке светят два огня,
Два светоча горят перед порубом.
Темничные затворы в тишине
Внезапно загремели. Князь очнулся.
По сладостной молитве он дремал.
Мстиславне-другу в тихом сновиденье
Его уста шептали утешенье [Там же, с, 389].
Применение здесь сновидения как художественного приема не только дает читателю возможность проникнуть во внутренний мир героя, но и позволяет напомнить о его отношении
к жене. При этом сновидение Василька своеобразно «откликается» сновидению Мстиславны, данному в первой песне.
Полное упование на Бога, на заступничество Богородицы
дает герою силы и
спокойствие души: на слова вошедших слуг
Давида «Надейся, князь, на кротость государя» Василько отвечает: «Мой Спас — моя надежда» [Там же]. Так реализуется
в сюжете поэмы оппозиция мирское — небесное. Душевная
чистота и безмятежность князя отражаются в его портрете в
момент выхода из великокняжеской тюрьмы, когда он — в
198
§ 2. Личность в художественном мире русской романтической поэмы
оковах — встречает рассвет, не зная еще о своей участи:
улыбка, «вольный взор», возведенный к небесам, становятся
подтверждением того, что его душа свободна от страстей:
На нем гремят, сшибаяся, оковы,
С трудом стопы передвигает он.
Вот вышел князь; медлительным дыханьем
В себя вдыхает воздух; к небесам
Свой вольный взор с улыбкою возводит,
И с именем заступницы святой,
Гремящею перекрестясь рукою,
На грудь свою склонился он главою [Одоевский, с. 389].
В описании выезда из Киева авторский голос впервые теряет свою нейтральность, приобретая оценочный характер:
впрямую говоря о грехе «братьев» против Василька, повествователь называет их души «преступными», а для бега увозящих
князя коней применяет красноречивое сравнение: «Помчались,
как разбойник от погони» [Там же, с. 390]. Сопровождающие
пленника «слуги верные Давида» [Там
же], отличаются одной
особенностью — необычным смехом, который свидетельствует об их принадлежности к темным силам: по утверждению
такого авторитетного ученого, как А.
М. Панченко, «во многих
древнерусских текстах смех есть примета беса» [Панченко,
с. 125].
Вкруг узника, по сторонам, Василь
И Лазарь, слуги верные Давида,
И Дмитр, его конюший, и Сновид,
А впереди два торчина сидели.
«Куда меня везете?» — «В Теребовль», —
Сказал Василь, и все захохотали,
Сошелся взгляд со взглядом; изо всех
Исходит вновь невольный дикий смех.
Князь Василько, взглянув на них с участьем,
От глубины души своей вздохнул [Одоевский, с. 390].
199
Глава 2. Проблема идеала в русском поэтическом сознании
В противоположность реакции стражников, в эмоциональном отклике узника проявляется его христианское мировосприятие: понимая, в чьем плену находятся их души, он испытывает к своим мучителям не злобу, не ненависть, а сердечное
участие.
Описывая путь Василька в вотчину Давида, автор включает вымышленный эпизод встречи с отроком Михаилом, кото-
пускается в погоню за своим крестным отцом, чтобы по-
рый
мочь ему или пострадать вместе с ним. Чудовищная жестокость конвоиров проявляется и здесь: догнавшему юноше
один из слуг наносит мощный удар, сшибая палицей с седла.
Лежащему в крови отроку оказывает помощь нищий, который
шел «вослед за Васильком» [Одоевский, с. 392]. По
просьбе
Михаила он продолжает путь на его коне, встречает попадью,
которой преступники отдали постирать кровавую рубашку
Василька, и забирает у нее эту рубашку, отправляясь в Теребовль. У читателя может возникнуть предположение о том,
что это тот самый нищий певец, который на пиру у Святополка предсказал трагические события, а затем
скрылся от слуг
Давида, — но оно не находит подтверждения в поэме: в этом
случае — согласно романтическим установкам — сохраняется
тайна.
Страшное преступление, совершенное приспешниками
Давида, описывается в поэме в точном соответствии с историческими источниками. Карамзин лаконично и сдержанно повествует обо всем произошедшем: «Василька ночью привезли
в Белгород и заперли в тесной горнице; в глазах его острили
нож, расстилали ковер; взяли несчастного и хотели
положить
на землю. Угадав намерение сих достойных слуг Давида и
Святополка, он затрепетал и, хотя был окован, но долгое время оборонялся с таким усилием, что им надлежало кликнуть
помощников. Его связали; раздавили ему грудь доскою и вырезали обе зеницы...» [Карамзин]. В изображении этого эпизода Одоевский применяет столь
яркие детали, что у читателя
возникает эффект картины:
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]