Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Актуальные проблемы лингвистической безопасности. Монография
.pdf
Безопасность речевой деятельности СМИ
121
ного/авангардного; искусства и того, что находится за гранью искусства; традиционного представления и нового типа публичного
представления артефактов и идей, т.е. перформанса. Так, в русском
языке любое сценическое действо, находящееся вне условных рамок и
требований, не претендующее на принадлежность к искусству, которое
разыгрывается для увеселения публики и не обязательно отвечает морально-эстетическим требованиям сценического представления, теперь
называется перформансом: Показ коллекции Ивана Айплатова актеры из
известного шоу Comedy Club превратили в перформанс [Комсомольская
правда, 2006.03.31]; Еще до знакомства с «битлом» Джоном Ленноном на
своей исторической родине японка устроила концептуальный перформанс,
в ходе которого предстала перед публикой в белых одеяниях и с ножницами в руках [Òðóä-7, 2003.09.19].
Тем не менее в СМИ проявляется тенденция называть перформанс
направлением в искусстве, претендующим на долговечность, что
включает новое слово в соответствующий домен, в некоторой степени
модифицируя представления о нем (что поддерживается визуально
представляемыми предметами в пространстве современного искусства): Как объяснили организаторы, это только потому, что перформанс в
России — искусство молодое [Коммерсантъ-Власть, 2000].
Рассматриваемая лексема также вошла в русский язык в значении, которое заимствовано из разговорного пласта английской лексики и которое пока не получило лексикографического закрепления, но в контекстах СМИ столь же частотно, как и первое: per-
formance — (inf.), a display of exaggerated behaviour or a process involving
a great deal of unnecessary time and effort; a fuss [Oxford English Dic-
tionary, http]. Иностранное слово позволяет назвать любое мероприятие вне зависимости от его морально-эстетической составляющей перформансом: Этически оправдать Толоконникову, Алехину и
Самуцевич сложно: и перформанс их глупый [Kommersant.ru]; Активи-
сты лагеря «Оккупай суд»… провели перформанс — они заперли себя в
самодельной железной клетке, которую перед этим приковали к столбу у здания суда [Kommersant.ru].
Очевидно, что перформанс — это не просто публичное действо,
это выходка, часто эксцентричная, неожиданная, шокирующая, это
игра на публику. Данные контексты свидетельствуют о том, что
цель употребления заимствования — вуалирование негативных
смыслов: хулиганство, беспорядок, возмущение общественного спокой-
ствия, чаще всего для привлечения внимания. Кроме того, исконное
слово представление, будучи ассоциировано с театральной/цирко-
вой постановочной работой, не отвечало потребностям актуализации вышеназванной идеи.
122
Глава 3
Заимствованное слово не приобрело негативных коннотаций в
языке-реципиенте, что объяснимо, во-первых, иноязычным фоносемантическим обликом, который способствует вуалированию семантики и препятствует появлению каких-либо отрицательных
коннотаций (ср.: исконные выходка, беспорядок) и, скорее, наобо-
рот, повышает статус объекта референции; во-вторых, это объяснимо меняющимися морально-этическими представлениями в российском обществе. И то и другое связаны с популяризацией новых
моделей поведения и общей тенденцией вседозволенности, некоторой распущенности, факты которой становятся сюжетами хроник
развлекательных и «околоновостных» программ.
Итак, слово перформанс, во-первых, включается в домен «Искусство» и представляет идею того, что все, что создается в публичном пространстве нового, может быть частью искусства, вне зависимости от соответствия созданного объекта морально-эстетическим нормам. Главное — зрелищность, массовость, даже скандальность, так как именно это привлекает публику. Во-вторых, новое
слово стало вуалировать негативные смыслы, которые теперь не
акцентируются, когда речь идет о хулиганских выходках или даже
преступных действиях. Будучи коннотативно нейтрально, оно позволяет СМИ проводить идею о том, что устроить беспорядок, нарушить общественное спокойствие с целью добиться какой-то цели
или эффекта — это «просто» эпатажная выходка, проявление индивидуальности и даже творческого начала личности, что способствует выработке терпимости общества к такого рода поступкам и
вполне соответствует потребности ничем не примечательного человека выделиться из толпы (этой же цели отвечают рейтинги в социальных сетях, флеш-мобы, You-Tube и т.п.).
Благодаря новым лексемам арт, креатив, инсталляция, перфор-
ìàíñ домен «Искусство» образует внутри себя новые смысловые и
ассоциативные связи, которые в некоторой степени модифицируют
прежние представления за счет изменений ассоциативно-вербальной сети, которая фиксировала соответствующие исконные
представления и ценности.
3.6. Заимствование как вуалирование
негативных смыслов
Иностранная фоносемантическая оболочка и отсутствие четкого
понимания значения нового слова являются причиной того, что
заимствования зачастую используются в функции эвфемизации, как
средства вуалирования негативных коннотаций русского эквивален-
Безопасность речевой деятельности СМИ
123
та, в структуре значения которого имеются явно негативные ассоциации или коннотации. Благодаря лексическому заимствованию
отношение к объекту референции меняется в сторону нейтрального
и/или положительного: суицид (самоубийство), хоспис (клиника для
безнадежно больных), сэконд-хэнд (вещи, бывшие в употреблении),
таблоид (желтая/бульварная пресса), прессинг (давление), андеграунд
(подполье), офшор (финансовые, банковские и прочие операции, не подпадающие под национальное регулирование), мониторинг (отслеживание, наблюдение), эскалация (нарастание напряженности, конфликта), конформист (приспособленец) и др. Эти слова вошли в русскую
лингвокультуру в конце ХХ в. и сейчас находятся на начальном
этапе освоения языком. Будучи понятийно тождественными исконному слову/словосочетанию и актуализуя семантические связи исконных слов, такие заимствования либо не имеют отрицательных
коннотаций, либо актуализируют их в меньшей степени, чем исконный эквивалент. Более того, подобного рода слова-эвфемизмы
воспринимаются реципиентом как свидетельство образованности,
осознаются как более престижные и повышают ранг как самого
явления, так и человека, который это слово употребляет.
Тенденция эвфемизации говорит о том, что СМИ не только используют эти слова как средство вуалирования негативной информации, но, приукрашивая нелицеприятную сторону действительности,
также формируют нейтральный/положительный настрой социума по
отношению к определенным негативным явлениям, меняя отношение к ним в целом, что создает общее ощущение внешнего благополучия в том случае, когда явление должно вызывать опасения, заставлять задуматься, вызвать переживания, эмоции и т.п.
Так, слово истеблишмент, содержательно тождественное словосочетанию правящие круги (власти), появилось в русском языке как
средство вуалирования негативных коннотаций исконного слова
(словосочетания), которые закреплены как узуально (власть — право и возможность подчинять кого-что-н. своей воле, распоряжаться
действиями кого-н. [Ушаков, 2008, с. 73]), так и в ассоциациях на
слово-стимул власть, актуализирующих вышеназванную идею авторитарности, неограниченности: деньги, сила; в руках, всегда, жезл,
земля, неограниченная, твердость, труда, у врагов, цель, это сила
[РАС, кн. 3, 1996, с. 35] (для сравнения: слово из того же семантического поля править вызвало реакции, говорящие о неограниченности власти: править страной, государством, миром, Бог, трон, цар-
ствовать, всем). Устойчивое негативное эмоционально-оценочное содержание, связанное со страхом перед неограниченной властью,
обусловлено культурно-историческими причинами. Как отмечает
Ю.С. Степанов, дело не в том, что действительно представляет со-
124
Глава 3
áîé власть, а в том, какую роль в культуре играют устоявшиеся
представления независимо от степени их истинности [Степанов,
2004]. По мнению ученого, в российском менталитете укоренились
представления о «тайной власти», что имеет под собой реальные
исторические основания. Еще при Иване Грозном существовал
«особый двор государев», опричнина, которая в памяти народной
стала связываться с насилием. «…Никогда царский произвол в отношении поместного дворянства не проявлял себя в столь резких
формах, как в опричные годы»; «в годы опричнины лишь сочинения самодержавного писателя — Ивана IV — имели право на существование, лишь его мнение считалось непогрешимым…» [Скрынников, 1992, с. 526]. Таким образом, власть ассоциировалась со
страхом, цензурой, абсолютным всевластием, произволом. Далее
историческую важность имеет «приказ тайных дел» царя Алексея
Михайловича, согласно которому подьячим приказа необходимо
было собирать сведения о настроении населения, а главное бояр и
двора. Это и Третье отделение «Собственной Его Величества канцелярии» императора Николая I для «высшего надзора за всем, что делается в государстве» [Новый энциклопедический словарь], и созданный по его образцу «Секретариат тов. Сталина», в обязанности
которого входила подготовка распоряжений, с течением времени
становившихся основой «одобренных всем обществом» постановлений партии (выше мы говорили об идее авторитарности власти), а
также слежка за работниками партийного аппарата, и отделы КГБ.
По замечанию Ю.С. Степанова, «тайные канцелярии», «тайная
полиция» существовали везде и во все времена. Но только в России
они приобрели характер личной подчиненности правителю-диктатору и внедрили в политическую практику метод массового террора, в то время как к XIII — XIV вв. во многих странах Европы сложилась система государственной власти, «основанная на договорноправовых отношениях» [Скрынников, 1992, с. 522]. Таким образом,
можно говорить об оппозиции «власть — это договорное начало на
Западе» и «власть — это деспотическая монархия в России». Поэтому власть и правители для России — это запрет, цензура, насилие, своевластие, жестокость. Такое крайне негативное представление, сложившееся под влиянием культурно-исторических факторов,
актуально и сегодня. Данные исследования проекта «Томская инициатива» показывают, что главным кластером смыслового наполнения понятия власть стал кластер, посвященный негативной стороне
власти, в который вошли следующие дескрипторы: воровство, без-
законие, обман, жадность, взятки, бардак, угнетение, зависть, беспредел, произвол, безответственность, мафия, наглость, безобразие è
Безопасность речевой деятельности СМИ
125
т.п. [Базовые ценности россиян, 2003, с. 245]. Современные ассоциации на слово-стимул власть (деньги, сила, жестокость, имущие,
правительство, беспощадная, великая, в руках, жестокая, имущих,
кровь, неограниченная, подлая, проданная, тирана, царя, Цезаря,
это сила [РАС, 2002, т. 1, с. 95]) также показывают актуальность
негативного компонента понятия. В условиях исторически сложившихся обыденных представлений языку СМИ становится нужен
такой звуковой комплекс, реферирующий к власти, который был
бы свободен от отрицательной коннотации и был бы лишен культурно-исторических ассоциаций. Новая лексема истеблишмент (îò
àíãë. the establishment — the most important and powerful people in a
country, who are often thought of as being conservative and wanting to preserve their own power and influence [Macmillan Dictionary, http]) ëèøå-
на негативной коннотации, несмотря на то что лексикографические
источники интерпретируют значение этого слова как негативное:
правящие и элитарные группы общества; вся система власти и управления [Словарь иностранных слов http]; правящий, привилегированный круг людей… а также вся система власти (государственные, экономические, общественно-политические институты и организации), с
помощью которой они осуществляют свое господство [Новый словарь
иностранных слов, 2006, с. 252], в значении которого можно выделить дифференциальные признаки элитарность, привилегирован-
ность, властность, господство, могущество. Однако на первых этапах адаптации с лексемой связывается положительное или, по
крайней мере, нейтральное эмоционально-оценочное отношение,
что фиксируется фактами реального ее употребления в СМИ: Ôèð-
мы из России превратились в самых серьезных игроков на местных
рынках, действуя там с молчаливого согласия местного политического
истеблишмента, уставшего от давления со стороны США и ЕС [ÐÁÊ
Daily, 2007.09.10]; Вашингтон занимается устрашением иранского
умеренного истеблишмента, чтобы дискредитировать Ахмадинежада
[РБК Daily, 2007.09.07]. Таким образом, в языке стабилизируется
разделение: закрепление негативных коннотаций за исконным словом, а за иностранным — нейтральные и/или положительные.
Стоит отметить, что в данном случае едва ли можно говорить о
трансформации самого понятия власть, так как слово истеблиш-
ìåíò не столько актуализирует некоторое новое знание, сколько
выполняет функцию эвфемизма, поэтому не может изменить исторически сложившиеся представления.
Номинация спикер, соотносимая с доменом «Власть», аналогично не привносит нового знания, а лишь заменяет слово председа-
òåëü (Государственной Думы и Совета Федерации), которое напря-
126
Глава 3
мую актуализирует идею власти, главенства, что подтверждает тенденцию массмедиа заменять эвфемизмами понятия, реферирующие
к рассматриваемой понятийной области.
Отдельного анализа заслуживает группа появившихся в СМИ
заимствованных слов — наименований лиц, преступивших закон,
или самих видов преступной деятельности: киллер, рэкетир (
гангстер, хайджекер, хайджекинг)
зафиксированы в словарях). Для того чтобы объяснить, почему при
вхождении в язык эти слова не развивают негативных эмоционально оценочных компонентов, рассмотрим, как со временем изменились общие представления о сфере законности-незаконности, которая имеет специфическую интерпретацию в массовом сознании
представителей русской лингвокультуры.
Прежде всего, закон — это «предел», по определению В. Даля,
«предел, поставленный свободе воли и действий; неминуемое начало, основание; правило, постановление высшей власти» [Даль, 1955
т. 1, с. 588]. Это понятие развивается в тесной связи с понятием
«преступник» («преступление»), внутренняя форма которого содержит явные указания на идею «перейти положенный предел». Но,
как отмечают Ю.С. Степанов и В. Нечаев, отличительной чертой
русского понятия «закон» всегда была его невыработанность в сфере «отдельных правомочий и обязанностей» [Нечаев; цит. по: Степанов, 2004, с. 957] и неопределенность форм гражданско-правовых
отношений [Там же]. Поэтому характерной чертой русского менталитета является незнание законов, т.е. того предела, черты, которую
нельзя преступать, которое в прежние времена усугублялось фактом
недоступности текста законов для простого народа. Отсюда исконно русская черта менталитета — неисполнение законов, пренебрежение ими («Все страны живут по законам, а Россия — по пословицам и поговоркам (Александр II)).
Носители русского языка и культуры скорее ощущают «незаконность» (как и несправедливость), нежели знают рамки «законности». Именно поэтому внутренним отношением к тем, кто преступил закон, всегда было сочувствие, сопереживание: «…в русском
менталитете «закону» противопоставлено и еще нечто хорошее,
доброе, положительное. За сферой закона, по русским представлениям, лежит еще — более обширная — область добра, совести и
справедливости, хотя и не «регламентированная»», т.е. «закону формальному, юридическому противостоит правда — внутренняя справедливость, ощущаемая и знаемая в душе совесть» [Степанов, 2004,
c. 598]. Отсюда ощущение несчастья наказанного/осужденного в
русском сознании (об этом писали Ф.М. Достоевский, А.И. Герцен,
(последние два не частотны, но
рэкет),
Безопасность речевой деятельности СМИ
127
Н.А. Некрасов, В. Даль и др.) (несмотря на то что исконные номинации убийца, убивец, душегуб и др. носили ярко выраженный негативный характер).
У рассматриваемых новых заимствованных слов киллер, рэкетир
(рэкет), гангстер, хайджекер (хайджекинг), естественно, нет пересечений с концептами «совесть», «раскаяние», «правда», «ненависть»,
«месть», столь типичными для русской культуры. Они в силу непроясненности значения не вызывают у реципиента никакой эмоциональной реакции, никакого сочувствия, сострадания или противоположных чувств, они нейтральны и не актуализируют эмоционально-ценностной составляющей, в отличие от исконных слов с
ярко выраженной внутренней формой и устоявшимися ассоциациями вор, стяжатель, убийца, преступник, мошенник, жулик и др.,
поэтому в дискурсе СМИ все чаще вместо слова убийца встречает-
ñÿ киллер.
На основе лексикографических данных структуру значения исконного слова можно представить таким образом (рис. 3.27).
Убийца
Ярко
выражен-
ный
негативный
Преступник
Ярко
выражен-
ный
негативный
Безжалостно,
жестоко, грех,
жестокость, насилие,
страх, зло
и т.д.
Совершил
убийство, лишил
жизни, извел
человека
Ðèñ. 3.27. КС, заданная словом «убийца»
Анализ структуры значения показал, что негативное эмоциональное содержание слова убийца, обнаруживаемое в устойчивых
вербальных ассоциациях, не противоречит эмоционально-оценоч-
128
Глава 3
ному, понятийному и фоносемантическому содержанию анализируемых слов. Но, как отмечает В.А. Пищальникова, язык — это
система развивающаяся и в сознании индивидов — среде существования языка — накапливаются определенные изменения, которые
приводят язык к состоянию неравновесия, когда «случайные» элементы начинают преобладать, нарушая равновесное состояние системы, что приводит к развитию/изменению значения [Пищальникова 2009]. На фоне часто транслируемых телевизионными СМИ
сцен убийства, жестокости, насилия со временем в массовом сознании убийство перестало однозначно соотноситься с незаконным,
преступным, недозволенным в обществе действием, особенно в
среде молодежи. Несомненно то, что негативная оценочность не
может исчезнуть полностью, так как она закреплена за фоносемантическим содержанием. Также сохраняется основной понятийный
признак «лишение жизни» в связи с прозрачностью внутренней
формы слова убийца (рис. 3.28). Поэтому для приведения в соответствие эмоционального и понятийного компонентов СМИ была необходима лексема, которая бы представляла изменение в области
референции и была бы свободна от отрицательного эмоциональнооценочного компонента, устойчиво закрепленного за исконным
словом. Эту потребность вполне удовлетворяет слово киллер. В языке-источнике оно обладает широким и нейтральным значением:
killer — someone who kills another person [Macmillan Dictionary, http];
a person, animal, or thing that kills [Oxford English Dictionary, http].
Когнитивными признаками в значении английской лексемы являются work, money, success, professionalism, а частотными определе-
ниями к лексеме являются sadistic, mass, lone, child, the biggest,
maniac, т.е. наблюдается отсутствие оценочных прилагательных —
определений. В русском языке оценочные прилагательные в СМИ
встречаются крайне редко (безжалостный киллер), а типичными определениями являются профессиональный, серийный, высокой квали-
фикации. Итак, в соответствии с потребностями номинации в языке-реципиенте слово киллер не приобретает негативно оценочного
компонента. Напротив, коннотации скорее нейтрально-положительные, так как слово реферирует к виду деятельности, к профессии: киллер — профессиональный наемный убийца [Новый словарь
иностранных слов 2006, с. 284]. Контекстуальный анализ показал,
что в значении лексемы в русском языке выдвигаются такие же
признаки, что и в английском: работа, профессия, успешность, день-
ги, отсутствие жалости к жертве, безэмоциональность, четкость
действий (ср.: ассоциации к killer — murder, death, gun, knife, blood,
drug, dagger, fast etc. [Edinburgh Associative Thesaurus http]). Значение
имеют внешний вид, экипировка, последовательность действий
Безопасность речевой деятельности СМИ
129
(как было совершено убийство), место, обстоятельства, таким образом, достигается необходимый эффект: событие описывается как
обычное, рутинное, нормальное, не выходящее за рамки дозволенного, а соответственно не вызывает негодования, протеста, отторжения: Перед тем как убить топ-менеджера госпредприятия, киллер
приковал его наручниками к батарее и лишь затем застрелил [Известия, 2004.08.12]; Цветков — киллер — выстрелил ему в голову из пис-
толета Макарова [Комсомольская правда, 2005.08.07].
Ðèñ. 3.28. Заимствование и появление собственных компонентов
значения слова «киллер»
130
Глава 3
Налицо изменившееся отношение к реалии: убийство перестает
восприниматься в обыденном сознании как преступление, как жестокое, осуждаемое, крайне негативное деяние, а тот, кто убивает,
становится профессионалом своего дела. Ассоциативный эксперимент, проведенный В.А. Пищальниковой, показал, что с преступлением убийцу связывает 13% информантов, с киллером — 0% [Пищальникова, 2009]. Русский язык заимствует лексему вместе с аксиологическим компонентом английского killer, так как в этом проявилась потребность общества, сформированная под влиянием внелингвистических факторов (популяризация убийства как профессии, эксплуатация положительного образа киллера в телевизионных
печатных и других СМИ, киноиндустрии, компьютерных играх и
пр.). По мнению А.Д. Васильева, рубрики аксиологической шкалы
теперь смещены настолько, что почти перестали осуществлять
функции ориентиров [Васильев, 2005, с. 201]. Изменение отношения к незаконно совершаемому действию, которое все более отчетливо в обыденном сознании, воспринимается как нормальное, нейтральное, обыденное, не противоречащее моральным законам общества, приводит к тому, что индивид модифицирует свое языковое
поведение в соответствии с потребностями среды. Это приводит к
частотным фактам замены в массмедийном дискурсе слова убийца
заимствованным словом киллер, которое закрепляет специфичную
познавательную модель: киллер — профессия, вид деятельности,
способ зарабатывания денег, успешность деятельности.
Аналогично отрицательные коннотации лексемы гангстер не
получают в русском языке развития, несмотря на их очевидность в
дефинициях: бандит, грабитель [Ожегов, 1987, с. 104]; бандит, уча-
стник организованной группы преступников [Современный словарь
иностранных слов, 2012, с. 147]. В большинстве случаев слово реферирует к западной действительности (используется при описании
западной реальности), поэтому все чаще оно используется как нейтральное (уличный гангстер, крупный/мелкий гангстер, вооруженный
гангстер), а сочетаемость актуализирует в том числе положительный оценочный компонент значения: настоящий гангстер, молодой
гангстер, перспективный гангстер. Кроме того, иностранный фоносемантический облик препятствует проявлению и/или способствует
нивелированию негативных смыслов, которые имеются в структуре
значения русских эквивалентов (ср.: преступник, бандит, разбойник,
вымогатель). Фоносемантический облик не противоречит понятийному содержанию, и возможно прогнозировать изменение лексикографических данных, которые зафиксируют отсутствие негативной
коннотации в структуре значения.
Как и рассмотренные выше слова, лексема хакер, появившаяся
как терминологическое наименование, обозначает преступный вид
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]