Экспертные сообщества и власть

Во время анкетирования участников Конгресса политологов в 2015 г. респондентам был задан вопрос о качествах, которыми должен обладать политолог для того, чтобы его можно было охарактеризовать как эксперта (респонденты могли выбрать несколько вариантов ответов). Больше всего респондентов (67 %) выделили «наличие опыта работы в профильной сфере», лишь несколько меньше респондентов отметили «наличие публикаций по профильной теме» (60 %) и «признание экспертом со стороны коллег» (57 %). Значение «научной степени в профильной области знаний» выделили несколько меньше респондентов (47 %), и меньше всего (11 %) набрала позиция «юридический статус (член экспертной группы, лаборатории

ит. д.)». Последняя позиция, однако, отражает признание эксперта со стороны заказчика, то есть субъекта, для кого и выполняется экспертиза, однако эту позицию отметили существенно меньше респон- дентов-политологов, чем «признание экспертом со стороны коллег».

Участникам анкетирования было предложено ранжировать шесть форм активностей экспертов, расставив их в порядке эффективности от 1 (самая важная форма) до 6 (минимальная значимость). В результате ранжирования было получено, что наиболее эффективными формами являются «официальные институты (общественные

иэкспертные советы при органах власти)» – 2,5 балла, практически столько же получила такая форма, как «непубличные обращения со стороны органов государственной власти с формально оформленным результатом (заказ аналитической записки, доклада)» – 2,6 балла. на третьем месте, уже со значительным отставанием – «Средства массовой информации (через комментарии, публикации и т. д.)» (3,2 балла), четвертое и пятое места поделили такие ответы, как «Через исследовательскую деятельность, популяризуя результаты своих исследований» и «непубличные контакты без формально оформленных результатов (личные встречи, консультации)» (по 3,7 балла),

ина последнем, шестом месте, снова с существенным отставанием – ответ «непосредственное участие в общественно-политических акциях (аналогично «публичной социологии» по Майклу Буравому») (4,8 балла). Мы видим, что, по мнению респондентов, наиболее эффективными являются и наиболее формализованные формы взаимодействия – участие в экспертных советах и конкретная работа по заказам представителей власти.

Ранее мы выделили такие возможные функции использования властью экспертного знания, как инструментальная (подготовка аргументированного ответа на поставленный вопрос); символическая (повышение своего авторитета благодаря привлечению к экспертизе авторитетных ученых) и подкрепляющая (легитимация уже принятого решения через экспертное одобрение). В рамках анкетирования

161

к ним добавили еще одну возможную функцию: отвлекающую (отвлечение внимания общественности путем «вбрасывания» якобы актуальной проблемы для дискуссии). В итоге на первое место вышла подкрепляющая функция, далее идет инструментальная функция,

изатем – символическая и отвлекающая.

9.4.Сможет ли рАпн в будущем поддерживать реализацию преимущественно инструментальной и гражданской функции экспертного знания?

Проведенный анализ и представленные результаты позволяют заключить, что политологическое сообщество в современной России

вцелом сформировалось. оно довольно неоднородно как по соотношению образовательная / исследовательская деятельность, так и по его пространственному распределению в основном это две российские столицы, затем несколько относительно крупных политологических центров и далее – главным образом кафедры университетов. Выделение в последние годы его относительно более «почвеннической», в большей степени ориентирующейся на обслуживание задач государства части, которая становится организационно оформленной

вРоссийское общество политологов (РоП), также свидетельствует

оразвитии и дифференциации сообщества. Вместе с тем характерно, что многие региональные политологи являются членами и РоП, и РАПн. Последнее обстоятельство связано также с тем, что деятельность РоП активно поддерживается финансами В.и. якунина, который в свое время успешно защитил докторскую диссертацию по теме «Политология транспорта» и теперь возглавляет соответствующую кафедру на факультете политологии МГУ. В то же время финансовые возможности РАПн существенно ухудшились после принятия поправок к закону об общественных организациях, предусматривающих статус «иностранного агента», что делает опасным для организации получение иностранных грантов (размеры которых ранее были, правда, существенно меньше, чем возможности «политолога» якунина).

Мы видим также, что одновременно с преподавательской (у большинства) и исследовательской (у части) деятельностью российских политологов определенную часть их профессиональной жизни занимает и экспертная деятельность. Это понятие сегодня включает самые различные формы активности, существенную долю среди которых занимают преимущественно коммуникативные формы: экспертные семинары, круглые столы и клубы. Собственно профессиональная экспертиза по запросу/заказу власти занимает в последнее время существенно меньшую нишу, что связано скорее всего с усилением

162

моноцентричности политического режима. исследование показало также, что хотя политологи, имевшие реальный опыт сотрудничества с властными структурами, указывают на наличие инструментальных целей их привлечения (власть действительно нуждалась и иногда продолжает нуждаться в их советах), тем не менее среди участников семинаров и конференций РАПн, как показали представленные в таблицах 3 и 4 результаты, существует довольно скептическое отношение к целям власти, которые она преследует, используя экспертовполитологов. Вместе с тем препятствием к конструктивному сотрудничеству политологов и власти является и неготовность большинства академических ученых соответствовать практическим запросам на экспертные советы лиц, принимающих решения.

В целом результаты нашего исследования показывают, что в современной России – как в центре, так и в регионах – реализуются все три модели взаимодействия власти и экспертов, хотя использование наиболее современной «модели действенных оснований» сокращается и прежде всего – из-за присвоения статуса «иностранный агент» активно работающим неправительственным экспертным организациям. (так, например в Пермском центре ГРАни основной частью сотрудников были именно молодые политологи – выпускники Пермского государственного национального исследовательского университета.) Ранее мы выделили три типа экспертов. Во-первых, «статусных» или номенклатурных, из которых формируются различные экспертные или общественно-экспертные советы при властных структурах, и которые, по-видимому, в наибольшей степени склонны работать в рамках этих советов по модели «оплаченного результата». Во-вторых, экспертов-специалистов в своей отрасли, работающих, как правило, по линейно-автономной модели или, если сложатся соответствующие обстоятельства, в рамках «модели действенных оснований». наконец, в-третьих, «экспертов-самозванцев», готовых в рамках призывов онФ, участвовать в различного рода «народных контролей», не будучи, по сути, ни специалистами, ни гражданскими активистами. Что касается собственно политологов, ясно, что к третьему типу «экспертов» они точно не относятся, а распределяются, по-видимому, в зависимости от своего должностного статуса между первым и вторым типами.

и здесь становится понятным, почему в анкетном опросе участников ежегодного собрания РАПн на первые два места по значимости вышли такие позиции, как «официальные институты (общественные и экспертные советы при органах власти)» и «непубличные обращения со стороны органов государственной власти с формально оформленным результатом (заказ аналитической записки, доклада)». так как в этом собрании скорее всего участвовали представи-

163

тели обоих типов экспертов, можно предположить, что для первой категории экспертов наиболее важной является первая форма, а для второй – вторая.

Попытаемся теперь ответить на вопрос, вынесенный в название этого раздела: сможет ли РАПн в будущем поддерживать реализацию преимущественно инструментальной и гражданской функции экспертного знания? если рассматривать эту профессиональную организацию как региональную часть международной ассоциации политологов, ответ мог бы быть положительным. С другой стороны, частью МАПн была и Советская ассоциация политических наук, что не мешало ее членам полностью соответствовать обычаям жизни в СССР. К тому же наиболее встроенные в международное политологическое сообщество выпускники, например европейского университета в Санкт-Петербурге, дистанцируются как от РоП, так и от РАПн, предпочитая не присоединяться ни к какой ассоциации (кроме неформальной, но сильной корпорации выпускников этого университета).

Можно предположить, что политологи, более склонные к работе по модели «оплаченного результата» будут концентрироваться скорее в рамках Российского общества политологов (РоП), чем в рамках РАПн. С другой стороны, политологи, для которых гражданская функция экспертизы, желание работать по модели инициативной экспертизы, скорее найдут себе место в Российской ассоциации политической науки, тем более что в ее составе действуют такие исследовательское комитеты, как иК по правам человека, а также иК по публичной политике и гражданскому обществу. не случайно именно под эгидой двух комитетов РАПн вышла недавняя коллективная монография «Российские реформы: взгляд из 2017 года»1.

Конечно, на степень реализации модели «оплаченного результата» влияет в наибольшей степени общая ситуация в стране и уровень политического плюрализма. тем не менее и в современной России есть активности, поддерживающие тренды на этическую экспертизу. так, важным обстоятельством является, например, появление и развитие сетевого сообщества «Диссернет», результатом деятельности которого становится не только лишение научных степеней уличенных в плагиате авторов, но и само понимание, что неприлично не только воровать чужие труды, но и участвовать в этом процессе – изготовления диссертаций «под заказ». А как показали активисты «Диссернета», в эту деятельность были вовлечены и члены диссер-

1 Российские реформы: взгляд из 2017 года: коллективная монография / под ред. А.Ю. Сунгурова. СПб., 2018.

164

тационных советов, и ученые, дававшие свое имя на «липовые» отзывы, и т. д. иначе говоря, очень большое число людей, относящих себя к научному сообществу, участвовали в этих махинациях, рассматривая их просто как источник дополнительного заработка. Поэтому дальнейшее развитие этого проекта будет способствовать очищению и академического, и экспертного сообществ.

наряду с этими позитивными трендами необходимо указать и на другие тренды, существенно более тревожные. В первую очередь имеется в виду опубликованный в феврале 2014 г. доклад Российского института стратегических исследований (института, работающего под эгидой Президента РФ) «Методы и технологии деятельности зарубежных и российских исследовательских центров, а также исследовательских структур и ВУЗов, получающих финансирование из зарубежных источников: анализ и обобщение». Среди других исследовательских структур, таких, например, как институт социологии РАн или Российская ассоциация международных исследований (вместе с МГиМо), в этом докладе рассматривается и деятельность Российской ассоциации политической науки (РАПн).

С одной стороны, в докладе несколько переоцениваются возможности обсуждаемой нами ассоциации: «РАПн, по сути, представляет собою сегодня единую централизованную экспертную и исследовательскую сеть, располагающую реально работающими региональными отделениями. РАПн является своеобразным «коллективным разумом» либерального экспертного пула. рАпн сегодня фактически формирует следующее поколение российских экспертов» [выделено авторами доклада]»1. однако, что более опасно, авторы доклада призывают занести и РАПн и другие перечисленные в нем организации, в список нКо – иностранных агентов. отметим, что некоторые из них, например Центр политических исследований России (ПиРцентр) и Ано левада-центр, такой ярлык уже получили. С тех пор прошло уже четыре года, РАПн благополучно работает без какоголибо статуса, однако этот доклад по-прежнему размещен на сайте РиСи.

Подводя итоги, можно сказать, что Российская ассоциация политической науки, как неотъемлемая часть мировой политической науки, продолжает действовать, содействуя развитию действительно ответственному и профессиональному экспертному сообществу,

1 «Методы и технологии деятельности зарубежных и российских исследовательских центров, а также исследовательских структур и ВУЗов, получающих финансирование из зарубежных источников: анализ и обобщение». Доклад Российского института стратегических исследований. M., 2014. С. 20.

165

глава 10. ЭкСпертнОе СООбщеСтвО и влАСть: Опыт СевернОгО кАвкАзА

10.1. Специфика Северного кавказа: 90-е годы XX века

Многие закономерности развития в современной России экспертного сообщества и его взаимодействия с властью справедливы для всех российских регионов. Вместе с тем каждый из них имеет свою специфику. Ранее мы рассматривали развитие экспертного сообщества и таких форм его организации, как фабрики мысли, в нижегородской1 и Саратовской2 областях, в Пермском3 и Краснодарском4 краях, в Свердловской5 и Челябинской6 областях, эти случаи были предметом анализа и в нашей книге, посвященной институтам-медиаторам7. Вместе с тем рекомендации, которые власть может получить от носителей научного и экспертного знания,

1Сунгуров А.Ю., Распопов н.П., Беляев А.Ю. институты-медиаторы

иих развитие в современной России. II. Фабрики мысли и центры публичной политики // Полис. 2012. № 4. С. 99–116.

2 Сунгуров А.Ю. институты-медиаторы в современной России: случай Саратовской области // Политэкс. 2012. т. 8. № 4. С. 142–162.

3 нездюров А.л., Сунгуров А.Ю. Что получается, если институты-меди- аторы активно взаимодействуют друг с другом: случай Пермского края // XV Апрельская международная научная конференция по проблемам развития экономики и общества [текст]: в 4 кн. / отв. ред. е Г. ясин; нац. исслед. ун-т «Высшая школа экономики». М., 2015. Кн. 2. С. 291–297.

4 Сунгуров А.Ю. общественные советы как институты мониторинговой демократии? опыт Краснодарского края // Социум и власть. 2013. № 6. С. 48–54.

5 Сунгуров А.Ю. Экспертное сообщество, фабрики мысли и власть: опыт трех регионов // Полис. 2014. № 2. С. 72–87.

6 Сунгуров А.Ю. общественная палата в условиях регионального элитного конфликта (на примере Челябинской области) // Взаимодействие власти и гражданского общества в контексте трансформации российского общества: от конфронтации к партнерству: монография / ред. кол.: л.и. никовская (отв. ред.), М.А. Молокова, В.н. якимец; Юго-Зап. Гос. ун-т. Курск, 2014. C. 183–201.

7 Сунгуров А.Ю. Как возникают политические инновации: «фабрики мысли» и другие институты-медиаторыю. М., 2015.

167

особенно необходимы при решении проблем регионов, где существуют серьезные общественно-политические проблемы, включая угрозы безопасности жизни живущих там людей. Это в полной мере относится к республикам и краям Северного Кавказа, или, как сегодня начинают называть этот регион, Российского Кавказа1.

однако именно здесь существуют серьезные проблемы с использованием властью предложений научного сообщества. Многие из них, о которых мы писали в предыдущих главах, – общие для всей современной России. Вместе с тем в республиках и краях Северного Кавказа имеется собственная специфика. До недавнего времени здесь был очень слаб или практически отсутствовал спрос на экспертное знание, которое могло бы стать основой принятия властных решений. на уровне представителей федеральной власти первостепенным было обеспечение безопасности государства в режиме проведения контртеррористических операций, когда в поле внимания находились в основном действия силовых структур. В национальных республиках и в Ставропольском крае власти часто с традиционным для Кавказа уважением относились к науке как таковой, однако традиции серьезного использования экспертного знания, а также восприятия экспертного сообщества как равноправного актора процесса публичной политики здесь слабее, чем в остальной России.

любое взаимодействие развивается успешно, когда инициатива исходит из двух сторон одновременно, когда есть не только спрос, но и предложение. В этом плане на Северном Кавказе также имеются серьезные проблемы. еще в период СССР здесь сложилось несколько довольно серьезных научных школ, базирующихся как на университетах в Махачкале, Грозном, орджоникидзе, нальчике, так и в институтах Академии наук. При этом политологического направления не было – как и во всем СССР, и в целом скорее развивались исследования в области естественных наук, а также истории.

Впостперестроечное время, когда политологию пришлось начинать практически с нуля, в научных центрах Северного Кавказа, особенно в национальных республиках, для этого не было необходимых условий, прежде всего – доступа к переводным книгам и новым учебникам. Кроме того, из-за военных действий в Чечне и вокруг нее Грозненский научный центр фактически был разрушен,

вдругих республиках также было много других острых проблем.

В90-е гг., когда в других регионах России и прежде всего – в ее сто-

1 Российский Кавказ: проблемы, поиски, решения: научное издание / под общ. ред. Р.Г. Абдулатипова, А.-н.З. Дибирова. М., 2015.

168

лицах, шло интенсивное овладение достижениями политической науки, которой ранее в СССР практически не существовало, проводились научные конференции с международным участием, практиковались зарубежные стажировки, с последующими конференциями выпускников таких стажировок уже в России, республики Северного Кавказа были в значительной мере всего этого лишены из-за боевых действий и вооруженных конфликтов, весь этот регион считался небезопасным.

Кроме того, острые проблемы этнической консолидации в начале 90-х гг. способствовали фактическому разделению Северного Кавказа на Восточную и Западную части, при этом в центральной части возник острый территориальный конфликт вокруг Пригородного района Северной осетии, между этой республикой и неожиданно обретшей самостоятельность Республикой ингушетия с территорией

втри сельских района. если на востоке региона наиболее острыми проблемами были возникновение, а потом исчезновение Республики ичкерия, сопровождающиеся активными военными действиями со стороны федеральной власти, то на западе, особенно в первой половине 90-х гг., это была консолидация черкесского движения. В этом процессе активно участвовали представители кабардинцев, черкесов и адыгов, которые к тому же в качестве добровольцев участвовали и в грузинско-абхазской войне на стороне Абхазии. основной темой, объединявшей участников черкесского движения и в России,

иза рубежом, была память о Кавказской войне XIX в., которую уже стали называть столетней. В ответ среди балкарцев и карачаевцев стали актуализировать память о сталинских депортациях этих народов… Существовала и общая северокавказская солидарность. так,

вАбхазской войне против Грузии участвовал и отряд чеченских добровольцев во главе с шамилем Басаевым, а раненные в ходе первой чеченской войны ичкерийцы лечились в санаториях КабардиноБалкарии. некоторое время здесь существовал и проект Конгресса народов Кавказа1.

наиболее вовлеченные в процессы этнической консолидации представители общественных наук также включались в эти движения, а затем они оказались в эмиграции – реальной или внутренней, уже не участвуя в развитии экспертного сообщества Российского Кавказа. Менее вовлеченные в эти процессы представители местной

1 См., например, книгу кабардинского социолога и одного из лидеров Конгресса народов Кавказа Юрия шанибова: шанибов Ю.М. Победа единства. Политологический анализ грузино-абхазской войны и связанных с ней событий на Кавказе. Сухум; нальчик, 1994 г.

169

интеллигенции, причем не только русскоязычной, уезжали подальше от горячих точек – либо в центр России, либо за рубеж1.

В нулевые годы, когда ситуация на Северном Кавказе стала более безопасной, уже в российском Центре – параллельно с ростом авторитарных тенденций – началось снижение интереса власти к развитию политологии, свидетельством чему стала, в частности, ликвидация политологических институтов в системе РАн в середине нулевых годов. В такой ситуации политическая наука в национальных республиках развивалась в основном с упором на историю, либо политософские штудии. так, например, выстраивали древние корни того или иного этноса2, либо искали аргументы в пользу той или иной стороны в территориальном конфликте в событиях почти столетней давности3. Анализировать же действия современной власти, что могло приводить к ее (власти) критике часто могло быть просто опасным занятием.

Соответственно, не предпринимались и какие-либо попытки общекавказского сотрудничества, как в плане академическом, так и в плане экспертной деятельности. При этом в самом начале нулевых годов в этом регионе существовало несколько попыток создания на- учно-экспертных сетей, опирающихся на интеллектуальные и финансовые ресурсы Москвы и Петербурга.

1 Подробнее о межэтнических проблемах Северного Кавказа к концу 90-х годов см.: л. Хоперская. Современные этнополитические процессы на Северном Кавказе: концепция этнической субъектности. Ростов н/Д, 1997; Авксентьев В.А. Проблемы формирования нового образа неконфликтных этнических отношений в Северокавказском регионе // Этнические проблемы современности. Вып. 5. Проблемы гармонизации межэтнических отношений в регионе: материалы научной конференции (14–15 сентября 1999 г.) Ставрополь, 1999. С. 16–21; Аствацатурова М.А. Диаспоры в концептах государственной и региональной национальной культуры // Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технологии разрешения. Вып. 18. Этническая и региональная конфликтология. М.; Ставрополь, 2002. С. 237– 249; Дзидоев В.Д. Кавказ конца ХХ века: тенденции этнополитического развития (историко-политологическое исследование). Владикавказ: Владикавказский научный центр РАн и РСо–А, 2000.

2 Кодзоев н.Д. история ингушского народа. С древнейших времен до конца XIX века: учебное пособие для 7–9 классов общеобразовательной школы. Mагас, 2002.

3 яндиев А. Владикавказ. неизвестные страницы истории города. Mагас, 2004; Дзидоев В.Д. Белый и красный террор на Северном Кавказе в 1917– 1918 годах. Владикавказ, 2000.

170