Шизофрения без страха книга для людей с диагнозом и всех, кто рядом

Основные формы шизофрении

Непрерывно-прогредиентный тип течения — постоянно присутствует постепенно нарастающая продуктивная симптоматика. Углубляется негативная симптоматика в виде эмоционально-волевого снижения, которое постепенно переходит в стойкий эмоционально-волевой дефект.

Рекуррентный тип течения — при обострениях присутствует продуктивная симптоматика, но эмоционально-волевое снижение нарастает совсем незначительно и медленно или не нарастает вовсе.

Прогноз при шизофрении во многом определяется вариантом течения болезни. Если есть возможность снимать психотические состояния быстро, увеличиваются шансы на то, что эмоционально-волевое снижение не будет нарастать. Если удается подобрать поддерживающую медикаментозную схему и наладить режим жизни так, чтобы обострений не было год, два и больше, — появляется надежда на долгую и качественную ремиссию.

Женщина, 35 лет, анонимно:

Сколько я себя помню (то есть примерно с подросткового возраста), я ощущала себя какой-то «не такой». В 17–18 лет резала себе руки, в 18–19 попала в секту, в 22 после защиты диплома ушла в продолжительную депрессию, в которой, как мне кажется, я живу до сих пор, просто адаптировавшись и привыкнув.

Мое психическое состояние ухудшилось во время беременности: я ничего не хотела делать, даже просто поднять себя с кровати требовало огромных усилий. Помню, в начале беременности, когда ездила на работу, слушала Rammstein и читала Кафку. А самое главное — восхищалась жизненностью его произведений, тогда как при первом прочтении в институте восприняла их как слишком тяжелые и мрачные.

Никаких осложнений в беременность не было, но далась она мне крайне тяжело, роды — еще тяжелее. Я думала, что

61

Часть 1. Шизофрения как она есть

так у всех, и не понимала, как люди это терпят и рожают второго, третьего, четвертого ребенка. В первый месяц после родов я выходила на улицу, только когда надо было идти на осмотр к врачу. Я практически перестала общаться с людьми, ездила только в гости к маме, да и то редко, потому что мне не нравилось водить машину, я дико стрессовала перед каждой поездкой. Постепенно я отвыкла от общественного транспорта, в итоге любые поездки стали вызывать приступы тревоги. Чуть позже присоединилась паранойя, но я думала, что это панические атаки, и не придавала этому особого значения. В ноябре 2016 года я вышла на работу на два дня в неделю (это была декретная ставка учителя французского языка в частной школе).

После родов я ждала того момента, когда снова можно будет курить, и тут представилась такая возможность. После уроков я уходила подальше от школы и позволяла себе выкурить сигарету, но у меня появлялась сильное неконтролируемое чувство тревоги: мне казалось, что меня застукает мама (я скрывала от мамы, что курю). Я пыталась подключить логику и убедить себя, что вряд ли моя мама именно в это время приедет со станции «Люблино» на «Баррикадную» и увидит меня, но логика не помогала. Я постоянно оглядывалась, высматривая маму, иногда даже не могла докурить из-за сильной тревоги. Затем панические атаки стали происходить в метро: могло показаться, что кто-то косо на меня посмотрел, и сразу включалась мысль, что этот человек хочет меня ограбить и/или убить. Помню, как-то ехала вечером в метро (это было начало моей учебы в магистратуре, то есть осень 2017-го), мне показалось, что стоящий рядом мужик смотрит на меня. У меня на пальце было дорогое кольцо (честно говоря, сейчас я понимаю, что кольцо не выглядит сильно дорого, просто я знала, сколько оно стоит), в руке — айфон. Появилась мысль, что мужик хочет меня ограбить, началась паника. От метро к автобусу я бежала бегом, в автобусе пыталась слиться с толпой, но мне казалось, что тот мужчина тоже

62

Основные формы шизофрении

едет в этом автобусе. От остановки до дома я тоже бежала, параллельно набрав мужа, чтобы мой преследователь видел, что я разговариваю по телефону и на меня не стоит нападать.

Я не раз так убегала от людей, потому что была в полной уверенности, что на меня нападут. После, уже во время лечения, когда я принимала лекарства, паранойя видоизменилась: просто иногда казалось, что меня убьют. Например, как-то

ябыла у себя дома вместе с маленьким ребенком, и у меня появилось ощущение, что в коридоре меня поджидает маньяк. Причем дочь выходила из комнаты, и я не боялась за нее: у меня было ощущение, что маньяку нужна именно я. Вот именно тогда и выяснилось, что все мои «панические атаки» — это паранойя. В последний раз ощущение, что меня хотят убить, накрыло меня в январе 2020 года. Тогда я находилась на лечении в дневном стационаре, пришлось рассказать врачу. Она спросила меня: «Ты что, связалась с мафией?» Эту фразу

явспоминаю до сих пор, она вернула меня в реальность, пришло осознание того, что меня не за что хотеть убить.

Помимо паранойи после родов меня все чаще стало преследовать ощущение, что я — это не я, я как будто смотрю на себя со стороны и не понимаю, кто я такая и вообще существую ли я. Эти ощущения ужасно пугали, потому что

яне могла найти объективных критериев реальности, за которые можно зацепиться. Бывало, я приходила к выводу, что все люди — марионетки в руках кукловода, что все вокруг нереально, что это лишь декорации к спектаклю, который разыгрывает непонятно кто. Я была в полной уверенности, что подобные ощущения испытывают все, пока не познакомилась с человеком, больным шизофренией. Я расспрашивала его о его болезни, и мне многое было знакомо. Наверное, тогда впервые и зародилась мысль о том, что со мной может быть что-то не так, потому что он сказал: «Странно, не должно быть знакомо». Сейчас я знаю, что это ощущение называется деперсонализацией, и умею из него выходить, но тогда я этого не знала.

63

Часть 1. Шизофрения как она есть

Япишу о своей болезни и пытаюсь вспомнить, когда появились голоса. Они уже точно были в мае 2018-го, когда мой мужчина (от мужа я ушла в январе) предложил поговорить с его психиатром, но, видимо, голоса еще не особо сильно мне мешали. У моего мужчины в 19 лет диагностировали шизофрению, было шесть госпитализаций, последние лет семь-восемь он живет без лекарств, раз в год видится

спсихиатром и живет нормальной жизнью. Как раз он и стал подозревать у меня шизотипическое расстройство, но врач поставил расстройство адаптации. В то время я постоянно испытывала тревогу, стала бояться ездить в метро, потому что кто-то в моей голове подстрекал меня прыгнуть под поезд. Думаю, поначалу я воспринимала это как навязчивые мысли, позднее уже «отделила» от себя и «передала» голосам.

Яне знаю, сколько бы я еще жила в состоянии тревоги

с«паническими атаками», деперсонализацией и навязчивыми мыслями о суициде, если бы не тренинг, который проводил мой однокурсник и хороший знакомый в августе 2018-го. Первый день и большая часть второго прошли очень хорошо, а потом нам дали упражнение, в котором надо было найти блок в теле, представить, на что он похож, усилить ощущения, подвигать, позвучать и так далее. На моменте усиления ощущений мне стало очень плохо, я не смогла продолжить упражнение. Вроде потом отошла, чувствовала себя нормально, накрыло меня по дороге домой. Я очень радуюсь, что ехала не одна, а со своим мужчиной, иначе неизвестно, что бы со мной было. Когда мы выходили из метро, мне стало очень страшно. Мы ехали в автобусе, страх усиливался, я закрыла глаза, потому что не могла смотреть по сторонам. Шум вокруг стал нереально громким, я плакала от страха и боли, хотелось выскочить из автобуса и спрятаться там, где нет громких звуков и не будет так страшно. Когда мы шли домой, я не могла смотреть по сторонам, мне казалось, что мы находимся под стеклянным куполом. Каждый раз, как я поднимала глаза, я видела, как он раскалывается

64

Основные формы шизофрении

на кусочки, рассыпается, а за ним ничего нет, черная пустота.

Япыталась смотреть под ноги, но дорога тоже раскалывалась. Дома тоже оказалось небезопасно: люстра тянула ко мне щупальца, кот увеличивался в размерах, лицо мужчины, когда я смотрела на него, растекалось. Кажется, я забралась с головой под одеяло и плакала от страха. Я не помню, что именно я делала, помню, что было ужасно страшно.

Мой мужчина пытался связаться со своим психиатром, но тот был в отпуске. Он сказал, что у меня психоз и что он вызовет скорую, если мне не полегчает. Через несколько часов мне полегчало. Страх уменьшился, но все вокруг как будто потускнело, потеряло краски и объем. Когда мне рассказывали про дереализацию, я не могла себе представить, как предметы могут потерять объем. Оказалось, что могут. На следующий день был понедельник, и утром я поехала на работу. Я по-прежнему не могла смотреть вдаль, мне по-прежнему казалось, что я под куполом, который треснул.

Явидела куски разбитого мира вокруг себя, и это меня пугало.

Ястала по-другому слышать: то звуки казались слишком громкими и непереносимыми, то, наоборот, мне казалось, что я слышу все как будто через слой ваты в ушах. Мне было очень тяжело, даже не знаю, как удавалось работать (мне кажется, не удавалось, просто работы особо не было, вот ко мне и не придирались), уставала я безумно, с трудом приезжала домой, валилась без сил и плакала. Как назло, моему мужчине приходилось задерживаться на работе несколько дней подряд, и я была совсем одна, плакала от страха и боли, пока он не приезжал домой в двенадцатом часу ночи, после чего удавалось заснуть. Тогда и стали более отчетливо проявляться голоса. Они убеждали меня покончить с собой: броситься под поезд в метро или спрыгнуть с балкона. Я боялась ходить одна курить, боялась, что не выдержу и шагну вниз. Не помню, на какой день я не выдержала и написала знакомой врачу-психиатру. Еще до встречи с ней дереализация прошла сама. Я не знаю как,

65

Часть 1. Шизофрения как она есть

но в какой-то момент я вышла покурить на балкон и поняла, что дом напротив объемный. Я проверила кучу предметов и очень радовалась, что объем и краски вернулись.

Зато остались голоса, и начались поиски диагноза и лечения. Сначала мне поставили шизоаффективное расстройство, назначили антидепрессант (пароксетин), нормотимик (ламотриджин), нейролептик (оланзапин). Первые два месяца все было хорошо, на третий началась сильная сонливость, с которой я пыталась бороться едой, набрала больше 10 килограммов, выяснилось, что повышен пролактин, поэтому врач заменила атипичный оланзапин типичным этаперазином.

Япила его четыре дня, и мне было очень плохо, чувствовала ужасную скованность в теле и постоянно спала даже на работе. Этаперазин заменили зелдоксом, и тоже первые пару месяцев я чувствовала себя нормально, но потом меня стала преследовать тревожность на пару с паранойей.

Язаметила, что тревога и паранойя усиливаются после двух часов дня, а значит, связаны с концентрацией лекарств в крови. Поделилась с врачом, она добавила зелдокс утром (до этого я пила только на ночь), но я с него очень сильно хотела спать. В итоге я обиделась на врача, решила, что она поставила мне неверный диагноз. Через знакомых нашла другого доктора. Он диагностировал мне шизофрению и убрал все лекарства, кроме нейролептика. Постепенно мое состояние ухудшалось. Поскольку в июне я сдавала госэкзамены и защищала дипломы сразу в двух институтах, я решила, что просто устала. Но экзамены закончились, а лучше мне не стало. Я постоянно хотела спать и спала при каждом удобном и неудобном случае, большинство действий вызывали тревогу, потом присоединилась сильная деперсонализация, я с трудом возвращала сознание в тело. Окружающие стали замечать, что со мной что-то не так.

Япыталась поговорить с врачом, описала свои симптомы, но он сказал, что нужна консультация, а в тот момент у меня не было на нее денег. В итоге я самостоятельно убрала

66

Основные формы шизофрении

утренний зелдокс, потому что стала подозревать, что дело именно в нем. У меня вновь началась паранойя, я боялась ездить в общественном транспорте, но хотя бы перестала спать весь день.

Явернулась к своему первому врачу. В конце лета 2019-го

уменя начались вспышки агрессии. Когда я поймала себя на мысли, что хочу разбить ребенку голову о стену, потому что она достала меня мамканьем, я очень испугалась и переключилась на себя. Вновь вернулись суицидальные мысли, я стала резать руки, чтобы облегчить душевную боль через физическую. В то время я под давлением мамы ушла от своего мужчины (до того, как я поняла, что мое состояние — это реакция на зелдокс, я думала, что все дело в наших отношениях, мы расстанемся и все наладится) и переехала к родителям. С сентября по декабрь я проваливалась все глубже и глубже в депрессию. В какой-то момент я осознала, что единственное, что меня радует в жизни, — это сигареты. В итоге я решила, что покончу с собой. Я продумывала план, но никак не могла подобрать наиболее подходящий способ. Однажды я проснулась и поняла, что пора, все слишком плохо и лучше уже не будет. Я гуляла с ребенком и плакала, потому что мысленно прощалась с ней. Такую боль, как тогда, я не испытывала никогда и не хочу когда-либо снова испытать. В этот день я должна была встретиться с врачом, но в последний момент она отменила встречу (как потом выяснилось, у нее пропал пациент). Вечером я поехала на терапевтическую группу, шла по набережной Яузы и поняла, что знаю, как покончить с собой: после группы я прыгну в реку. Я плохо плаваю, плюс холодно, поэтому вряд ли выплыву. Но я была так зла на врача из-за того, что она отменила встречу, что написала ей о своих намерениях. Потом поняла, что сделала глупость, и пожаловалась своему мужчине. Он сказал, что приедет за мной и отвезет в больницу. В итоге он приехал, я поговорила с врачом, и меня отправили официально оформляться в ПНД. В течение месяца я ежедневно посещала дневной

67

Часть 1. Шизофрения как она есть

стационар, мне поменяли пароксетин на венлафаксин, а зел-

докс — на кветиапин. Поставили диагноз «шизотипическое

расстройство». Через неделю после чудовищного скандала

ясбежала от родителей. Постепенно жизнь стала налаживаться. В последний раз сильное желание покончить с собой было в марте 2020 года. Меня тогда поддержали девочки из чата, в который меня добавила моя знакомая, мы там все были с различными ментальными расстройствами. Мне удалось дотянуть несколько часов до встречи с психологом и ничего с собой не сделать. Осенью того же года я снова погрузилась в депрессивное состояние, но тогда четко поняла, что переделать себя не смогу, поэтому надо учиться жить с тем, что есть.

На данный момент я принимаю кветиапин, потихоньку отказываюсь от ламотриджина. Я уговорила врача отменить венлафаксин еще в 2020-м. С симптомами болезни

янаучилась взаимодействовать. Не помню, как именно, но я пришла к выводу, что моя паранойя — это не что иное, как проекция. Мужики в метро не желают мне зла, они даже не смотрят на меня, это моя собственная агрессия, которую я проецирую на них, потому что не могу принять. Поделилась мыслью со своим мужчиной, а он мне подсказал еще одну, что эти проекции основаны на интроектах*. В моей семье не принято выражать свои чувства. Вернее, мама это делать могла, а мне как будто не разрешалось. Я привыкла делиться только хорошим, позитивным, только достижениями, на которые не получу негатива от мамы. Впервые я открыто выразила злость летом 2020-го, когда мне было 33 года. До этого я глушила ее в себе, запрещала себе ее выражать, а в итоге неосознанно проецировала на окружающих и бегала от «маньяков». Тогда же пришло еще одно осознание: голоса в голове — это тоже я, и это

* В психоанализе и гештальт-терапии — включение человеком в свой внутренний мир воспринимаемых им от других людей взглядов, мотивов, установок и пр. — Прим. авт.

68

Основные формы шизофрении

ясама хочу себя убить. Это было очень болезненное осознание, но после него голоса не возвращались, потому что их правда не существует, они — это та часть меня, которую

яне хотела принимать и таким образом отчуждала.

Сдеперсонализацией меня научил работать мой психолог. Изначально я не говорила ему о своем диагнозе, озвучила запрос в самом общем виде (типа тревожность, низкая самооценка, эмоционально холодная мать и т. п.). Я боялась, что он не согласится со мной работать и — что еще хуже — выдаст в гештальт-сообществе, где я обучаюсь, и меня не допустят к сертификации. Но по итогу психолог не испугался, не выдал и во многом поддерживает меня. При деперсонализации нарушается связь сознания с телом, поэтому очень важно вернуть себя в тело через различные ощущения. Можно похлопать себя, потопать, ущипнуть, погладить, обнять, если есть возможность, принять душ, то есть любыми способами вернуть телу чувствительность. Я занимаюсь нейрокоррекцией с детьми и заметила, что двигательные упражнения тоже очень хорошо возвращают в тело и помогают справиться с деперсонализацией.

Подводя итог, хочу сказать, что больше всего мне помогает моя осознанность и постоянная работа над собой. Я понимаю природу тех патологических симптомов, которые у меня были, и это помогло с ними справиться. Да, в чем-то я всегда буду отличаться: у меня сильно развиты аутистические черты (несколько человек мне даже пытались поставить синдром Аспергера, но это, конечно, не он, моя аутистичность связана с шизотипическим расстройством),

ямыслю немного не так, как большинство людей. Когда мне впервые поставили диагноз, врач сказала: «До шизофрении ты не дотянула». Я тогда расстроилась: как это так, даже заболеть нормально не смогла. Но по факту я испытывала те же симптомы, что бывают при шизофрении: паранойю, псевдогаллюцинации (голоса), деперсонализацию, бредовые идеи, — просто они были менее выраженны и, думаю,

69