Филаретовский альманах. Вып.13

А. Ю. АНДРЕЕВ ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР I, МИТРОПОЛИТ МОСКОВСКИЙ ФИЛАРЕТ...

пивший исторический момент стремятся помешать провозглашенному Священным союзом установлению христианского единства в политике, и более того, сокрушить саму Христову Церковь.

Таковы были основные принципы «политического богословия», разработанного Александром I. Но можно ли найти отклики на них в творениях современных ему церковных деятелей?

3

Рассматривая произведения Филарета, митрополита Московского (с 1821 г., а до этого в 1812–1819 гг. ректора Санкт-Петер- бургской духовной академии, затем архиепископа Санкт-Пе- тербургского), необходимо заметить, что в 1810–1820-х гг. у него неоднократно возникала возможность высказать церковное отношение к тем проблемам, которые затрагивал в своих текстах Александр I. Речь прежде всего идет о проповедях святителя Филарета, которые он регулярно произносил в это время и многие из которых были посвящены тем же памятным датам, к которым и Александр приурочивал свои манифесты или иные торжественные события. Однако анализ текстов святителя позволяет сказать, что такая реакция на идеи Священного союза если и была им осознана, то выражалась весьма сдержанно, скорее становясь не предметом богословствования в проповедях, а переходя в область красноречивого умолчания.

Можно сформулировать несколько предварительных тезисов по этому поводу. Во-первых, Русская Православная Церковь, повидимому, не стремилась к «историческому осмыслению» событий Отечественной войны, Заграничных походов и общей победы над Наполеоном. Она помещала их не в контекст текущей истории, прошлого и настоящего, но рассматривала в свете «вечных» категорий уже данного людям Богооткровенного учения Спасителя — в этом смысле очередная победа над внешним врагом, тем более в облике «нечестивого» царя-деспота, приносящего кровавые жертвы своему самолюбию (чьими образами переполнен Ветхий Завет), ничего не добавляло к этому учению. Сам основной отправной пункт идей Александра I — о наступлении «нового века» после победы над Наполеоном — оставался чужд церковному мышлению, соответствен-

111

но и вытекающая из него концепция Священного союза не находила понимания и поддержки. К тому же, во-вторых, в течение всей войны и после нее из русской церковной мысли никуда не уходило естественное для нее противопоставление православной России и инославного Запада, живущего по своим законам и, соответственно, получающего «свою мзду» от Бога.

Если одну за другой анализировать проповеди святителя Филарета, посвященные дням, семантически связанным с манифестами и деяниями российского императора (праздник Рождества Христова, дни тезоименитства и восшествия на престол Александра I и т. д.), то поражает полное молчание о Священном союзе

и— если брать шире — вообще о каких-либо религиозных идеях, синхронно высказываемых царем. Уже 25 декабря 1812 г., в день, когда Александр I выпустил знаменитый манифест «О принесении Господу Богу благодарения за освобождение России от нашествия неприятельского», слово святителя Филарета на Рождество Христово вообще никак не затрагивает тему Отечественной войны, оно целиком посвящено богословской проблеме — пути ко Христу

изнамений, которые получил мир в день Его пришествия. Правда, 18 января 1814 г. Филарет произнес в Петербурге проповедь «O гласе вопиющего в пустыне и на воспоминание происшествий 1812 г.». Но, несмотря на титул этой проповеди, ее реальное содержание никак не соотносится с историческими происшествиями 1812 г.: святитель ставит в ней богословский вопрос, который относится к войнам вообще, а именно — если войной Господь наказует виновных за их грехи, могут ли при этом пострадать и невинные, и в своем дальнейшем богословском разборе приходит к выводу, что и тех, и других может постичь гнев Божий. «В общем бедствии долженствовали пасть и виновные, которым продолжение жизни послужило бы токмо к умножению их преступлений; но могли без неправосудия пострадать и невинные, которых бы страдание более очистило

изапечатлело мученичеством, нечаянная кончина только ускорила привести к блаженному концу бытия их и которые, может быть, спасены таким образом от преткновений, угрожавших им в спокойном продолжении земного странствования. — Нет! посещенные тягчайшими бедствиями не суть виновнейшие нас помилованных,

иудар судеб возгремел не на одних тех, на которых низведен он».

112

А. Ю. АНДРЕЕВ ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР I, МИТРОПОЛИТ МОСКОВСКИЙ ФИЛАРЕТ...

Гнев Божий Филарет наблюдает сейчас, прежде всего, в отношении западного мира, где война «сотрясает всю великую пустыню западного христианства», русским же людям предлагает смиренно принять «глас помилования и благоволения, которым огласил нас Господь перед всеми языками»12.

Несмотря на то что святителю Филарету было официально поручено Синодом составить, в соответствии с манифестом Александра I от 30 августа 1814 г., чинопоследование нового праздника Рождества Христова и «воспоминания избавления Церкви и Державы Российския от нашествия Галлов и с ними двадесяти язык»13, но ни в одном из его слов в этот праздник в царствование Александра I вторая, т. е. новая, его составляющая никак не отразилась. Характерно, что речь святителя в день 25 декабря 1815 г. — тот самый день, когда во всех церквах в России должен был оглашаться манифест о Священном союзе — вообще не сохранилась (не была издана при жизни и не вошла в его архив, на основе которого делались публикации его проповедей после его кончины).

Правда, некоторую попытку осмыслить деяния Александра I Филарет дает 15 сентября 1814 г. в слове «на день торжественного венчания на царство и священного миропомазания Благочестивейшего Государя Императора Александра Павловича». Но и здесь опять-таки им рассматривается не историческая, а богословская проблема: в чем природа силы и могущества царей, которая вверяется им от Господа, и как она связана с силой его народа. «Если царь

инарод имеют благословение Провидения, — пишет святитель, — то их сила, открываясь в собственном их спасении от опасности, простирается и на спасение других народов, страждущих под тяжким и несправедливым игом, тогда счастие оных не обманчиво и радость их исполнена». Пожалуй, только в этой фразе можно усмотреть намек на роль, которую сыграл Александр I во взятии Парижа

иокончании Наполеоновских войн, — в остальном же проповедь святителя подчеркнуто внеисторична и дидактична в своих выводах. В другом слове, посвященном дню коронации российского импера-

12Сочинения Филарета, митрополита Московского и Коломенского. Слова

иречи. Том 1 (1803–1821). М., 1873. С. 63–64.

13Флоровский Г., протоиерей. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991. С. 537–538.

113

тора, которое Филарет произнес 15 сентября 1821 г., он возвращается к богословской проблеме природы царской власти и отношению

кней народа и говорит о необходимости молиться за царя, о том, что власть царя от Бога, а не от народа, о том, как важно сохранять власть царя в «неприкосновенности», а также об особом ему даре помазания от Бога. «Храните же внимательно зеницу ока Господня, не прикасайтеся Помазанным Его. Заповедь Господня не говорит: не восставайте противу предержащих властей. Ибо подвластные и сами могут понимать, что, разрушая власть, разрушают весь состав общества, и следственно разрушают сами себя. Заповедь говорит: не прикасайтеся даже так, как прикасаются к чему-либо без усилия, без намерения, по легкомыслию, по неосторожности; ибо случается нередко, что в сем неприметно погрешают. Когда власть налагает на подвластных некое бремя, хотя и легкое и необходимое: как легко возбуждается ропот! Когда подвластные видят дело власти, не согласное с их образом понятия: как стремительно исторгаются из уст их слова осуждения! Как часто не обученная послушанию мысль подчиненного, нечистым прикосновением, касается самых намерений власти и полагает на них собственную свою нечистоту!»14 Трудно сказать, имеет ли эта проповедь какое-либо отношение

кисторическому контексту событий — летом 1821 г. Александр I, наконец, вернулся в Россию после годового отсутствия, а на конгрессах в Троппау и Лайбахе им активно обсуждались покушения на монархическую власть со стороны революционеров различных стран, а также возможная интервенция держав Священного союза (в первую очередь, русской армии) в европейские дела с целью спасения этих монархий. Если даже Филарет и пытается откликнуться на тревожащую в тот момент все общество проблему падения авторитета европейских монархов, то опять-таки делает это в предельно общей, «вневременной» форме и без каких-либо отсылок к идеям Священного союза (в частности, без какого-либо отклика на столь волновавшую Александра I идею о борьбе заговора революционеров как «врагов Христа» с монархами, объединенными христианскими узами братства).

14Сочинения Филарета, митрополита Московского и Коломенского… Т. 2.

С.13.

114

А. Ю. АНДРЕЕВ ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР I, МИТРОПОЛИТ МОСКОВСКИЙ ФИЛАРЕТ...

Наконец, обратимся к наиболее развернутому тексту митрополита Филарета, посвященному личности Александра I, — его «Слову при гробе почившего императора», произнесенному 4 февраля 1826 г. Здесь святитель по самой природе надгробного слова обязан был представить развернутую историческую характеристику земного пути Александра и выделить его основные черты, среди которых на первое место Филарет поставил то, что царствование императора пришлось не на мирное время, а на период бурь и потрясений.

«Но особенное время, на которое Имеющий в руце Своей власть земли как необходимо потребного воздвиг Александра, было не тихое утро России, но бурный вечер Европы. Буря мятежа разрушила и Престол Царя и Алтари Христовы у народа, который дотоле, по-видимому, дышал только легким ветром; и ужасные развалины омывал продолжительный дождь кровавый. Из порывов безначалия родился, как сильный вихрь, похититель власти, который то уносил Престолы с мест, где они были, то поставлял их на местах, где их не было; и который, наконец, подняв большую часть Европы, нес обрушить ее на Россию.

Что если бы на сие время, когда так укрепился и возвысился сей излишний на земли, — что если бы не воздвиг Господь потребного на ней? Что было бы с народами, которые со дня на день умножая собою число порабощенных, чрез сие самое умножали число орудий порабощения и увеличивали силу поработителя и которым он не хотел оставить другой безопасности, как войти в порабощение, ни другой чести, как быть орудиями порабощения? Что было бы с священным Царским достоинством, которое непорфирородный Царь оскорблял сугубо, и унижением Порфирородных, и возвышением непорфирородных?

Бог, Который воздвиг Александра на время необычайных браней и подвигов, научил Его противопоставлять оружиям воинства плотским не одни плотские, но наипаче духовные, даже, без несправедливой кому-либо укоризны, можно сказать, адским оружиям небесные, хитрости правду, дерзости твердость и терпение, надменности кротость и смирение, надежде на искусство и силы человеческие — упование на помощь и провидение Божие. И что же последовало? Идол Франции сокрушился о грудь России. Невольным поклонникам его дана свобода выйти из заблуждения. Союзом

115

названные оковы многих царств распались. Александр с победою в столице врагов, разрушивших тебя, возрожденная потом Столица Александра, и наказует их наказанием праведника, — милостию (Псал CXL. 5). Ни к чему не прикасается; ничего не требует; не показывает и не принимает славы победителя; дарит им пленных, воздает Христианскую честь их Царю-мученику; дает им безопасность провозгласить изгнанного Царя и восстановить законный, но давно разрушенный Престол. Какая необыкновенная победа над врагами! И поелику столь высокая победа ни на минуту не подвигла духа Александрова с глубокого основания смирения: то какая еще более необыкновенная победа над самою победою!

И что еще! слава побед по правде, пред тем почти забытой, принесена Господу сил. Неукротимый дотоле дух браней связан. Союзам Царей и царств, для которых не находили дотоле более приличного закона, как закон своекорыстия и взаимной зависти, Александр, сильным примером Своим, положил в основание закон бескорыстия и благоволения, словом, закон Христианский. Несогласия народов или прекращены, или обессилены. Крамолы если не уничтожены, то приведены в отчаяние. Дела, которые решал меч, уже разрешаются советами. Многочисленное воинство Александра стоит в тишине, как величественная стража мира, не только России, но и Европы. Оградясь от врагов внешних, Александр, по собственному Его изречению, обращается против врагов внутренних, против неправосудия, неблагочиния, неблагочестия; как солнце, правильными шествиями, обходит землю, Ему подвластную, повсюду являя всех одушевляющий взор благоволения, пример благоговения к Богу, действия правды и милости»15.

В начале данного отрывка Филарет обращается к образу «бурного вечера Европы» (вновь, как и в других текстах, четко противопоставляя Европу и Россию) и прозрачными намеками рисует негативный образ французской революции и ее порождения — Наполеона. Казалось бы, это близко к тем идеям, которые были заключены Александром I в манифест от 1 января 1816 г. — однако уже в следующем абзаце открывается, что Наполеон, по мысли святителя, вовсе не воплощение мирового зла, а «непорфирородный Царь»,

15Сочинения Филарета, митрополита Московского и Коломенского… Т. 3.

С.4–6.

116

А. Ю. АНДРЕЕВ ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР I, МИТРОПОЛИТ МОСКОВСКИЙ ФИЛАРЕТ...

главное преступление которого состояло в том, что он унижал настоящих царей, «порфирородных», и оскорблял перед Богом царское достоинство. Соответственно, и главная победа Александра не столько в том, что он сокрушил «идол Франции», сколько, что он «восстановил законный, но давно разрушенный Престол», возведя на него Людовика XVIII. Священному же союзу Филарет далее дает весьма ограничительную трактовку, представляя его лишь объединением во имя мира (но без всяких отсылок к наступлению «нового века» и всемирному братству народов во Христе), причем залогом мира служит именно русская армия, которая стоит на страже «не только России, но и Европы».

Никакие идеи «политики, ведомой по Евангелию», никакие представления Александра I о вечном мире и слиянии всех народов в один не находят отражения в этом слове митрополита Филарета — можно заметить, что и сам образ Александра I во многом приобретает здесь идеальный характер как образ царя-праведника, миротворца, справедливого как в брани к врагам, так и к подданным в собственной стране. Эта своего рода «словесная икона» Александра I, нарисованная святителем, имела мало связи с личностными чертами царя, а главное, в ней не выражались практически никакие из волновавших Александра при жизни политических и религиозных идей.

Означает ли это, что проповедь идей Священного союза, предпринятая Александром I, была «гласом вопиющего в пустыне»?

Нет, поскольку известны факты живой и понимающей реакции на доктрину Александра I со стороны деятелей западного христианства.

То, что идеи русского царя о всеобщем братстве во Христе могли найти путь к сердцу простого католического священнослужителя (и это несмотря на то что римский папа отнесся более чем прохладно к Акту трех монархов, а Папская область была одним из немногих государств Европы, отказавшихся присоединиться к Священному союзу), показывает история возникшего в 1816 г. рождественского гимна «Stille Nacht, heilige Nacht», где напрямую цитировались слова из Акта Священного союза16.

16 См.: Андреев А. Ю. Начало «нового века»: рождественская символика в царствовании Александра I // Вестник ПСТГУ. II. История. История Русской Православной Церкви. 2012. Вып. 1 (44). C. 40–48.

117

Не менее интересно привести свидетельство реакции на эти идеи и со стороны протестантских церковных деятелей. Примером этого служит проповедь евангелического епископа и проповедника берлинского королевского двора Рулеманна Фридриха Эйлерта (1770–1852)17. Ставший приближенным прусского короля Фридриха Вильгельма III, Эйлерт в полной мере разделял его взгляды в церковных вопросах, в частности, стремление сблизить лютеранскую и евангелическую деноминации (путем введения новых богослужебных книг, приемлемых для обеих).

19 сентября 1818 г. в Берлине на горе Кройцберг по инициативе Фридриха Вильгельма III был открыт «Национальный памятник», посвященный победе над Наполеоном. На его инаугурации присутствовали и прусский король, и российский император (направлявшийся на конгресс в Аахен). Таким образом, перед лицом Александра I Эйлерту выпала честь выступить со словом о недавних памятных успехах союзников, которые епископ трактовал в эсхатологическом ключе, т. е. ровно в том плане, который был столь близок императору и выразился в концепции Священного союза. «Ибо в обширной истории всех народов и наций нет другого такого события, которое бы очищающим действием, которое ему предшествовало, грандиозностью предпринимаемого, чистотой намерений, силой своего продолжения и неожиданностью своего развития яснее и убедительнее, громче и с большим возвышением сердца свидетельствовало бы о всемогущем и справедливом управлении Бога этим миром, чем то великое событие, в честь которого и воздвигнут этот памятник», — восклицал Эйлерт. Победа, которой этот памятник посвящен, имела, по мысли епископа, всемирное историческое значение: «Сам милостивый и милосердный Господь установил среди нас памятник в воспоминание своих чудес», а потому верующие в Него должны быть достойны той «чудесной помощи и божественного спасения, которое возвело нас из глубины позора на вершину славы». Важна и завершающая мысль проповеди Эйлерта: памятник принадлежит не только этому королевскому столичному городу, не только всей нации — «момент освящения памятника в своем величии и возвышенности позволяет

17 О нем см.: Allgemeinge Deutsche Biographie. Bd. 6. Leipzig, 1877. S. 458.

118

А. Ю. АНДРЕЕВ ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР I, МИТРОПОЛИТ МОСКОВСКИЙ ФИЛАРЕТ...

нам восчувствовать ценности, коими обладает весь христианский народ»18.

Слово прусского епископа глубоко тронуло Александра I19. Царь пожелал перевести его текст на русский язык и раздать всем своим солдатам; он вызвал Эйлерта для беседы, которая состоялась, по всей видимости, 20 сентября 1818 г. (и запись которой епископ, по его собственным словам, немедленно сделал для себя). Согласно этим записям, царь вновь выступил здесь перед епископом в роли проповедника и богослова (прусский король, услышав от Эйлерта пересказ этой беседы, именно так и заметил, что ее содержание «стоит проповедовать с каждой крыши»). Основные тезисы беседы перекликались с содержанием слова, произнесенного епископом, и представляли собой еще одно краткое изложение принципов Священного союза, восходящее непосредственно к российскому императору. Он полностью относил все свои победы на счет «дела рук Божиих», отрицал «могущество разума», которое делает человека эгоистом и которое можно преодолеть, если суметь полностью покориться воле Божьей. Именно в тот момент, когда учение Христа и вера в Его спасительную силу стали для Александра важнее всего, только тогда царь обрел подлинную радость и мир в душе. Это не могло произойти в обычной жизни, для этого потребовались необыкновенные обстоятельства, и, по словам царя, «пожар Москвы своим пламенем озарил его душу». Даже в минуты отчаяния во время войны царь черпал силы из веры, обещая своему другу, прусскому королю, что если они победят, то объявят всему миру, что эта победа принадлежит одному лишь Богу. В этом и заключалось зерно Священного союза. «Сам Спаситель внушил все мысли, которые этот союз содержит, и все принципы, которые в нем высказаны. Тот, кто этого не признает и не чувствует, полагая, что за кулисами здесь скрыты политические намерения, и смешивая между собой святое и безбожное, — тот не может возвышать об этом свой голос и с таким человеком не о чем рассуждать»20.

18Eylert R. Fr. Charakterzüge und historische Fragmente aus dem Leben des Königs von Preussen Friedrich Wilhelm III. Magdeburg, 1845. T. 2. Abt. 2. S. 236–240.

19См. также описание встречи Александра I с Эйлертом: Шильдер Н. К. Император Александр I: его жизнь и царствование. 2-е изд. Т. 4. СПб., 1905.

С.110–115.

20Eylert R. Fr. Op. cit. T. 2. Abt. 2. S. 243–249.

119

Итак, идеи и принципы Священного союза, выдвинутые Александром I, по самой своей природе уже облечены в такую форму, какая более соответствует христианской риторике, проповеди, нежели политической декларации (не случайно Меттерних назвал Акт Священного союза «простой моральной манифестацией»). Казалось бы, это должно способствовать их распространению в церковных проповедях и в церковном сознании своей эпохи. Однако их сопоставление с содержанием проповедей митрополита Московского Филарета, произнесенных в царствование Александра I, показало, что риторика российского императора не вызвала заметного отклика в Русской Православной Церкви, и скорее можно говорить об отторжении ею этих идей. Причины этого более или менее понятны, если вспомнить общий контекст деятельности в 1817–1824 гг. Министерства духовных дел и народного просвещения (так называемого «мистического министерства» с ярко выраженной экуменической политикой в духе «общехристианского государства»21). Вынужденно отстраняясь от этой правительственной идеологии во внутренней политике, Русская Православная Церковь не собиралась давать и какого-либо отклика или оценки идеям Священного союза во внешней политике России. Тем самым благоприятную реакцию на свою доктрину Александр I получал только в церковной среде за пределами России, причем у фигур вполне определенного рода — таких как прусский епископ Эйлерт, деятельность которого не ограничивалась рамками одной деноминации и была направлена на унию лютеранства и кальвинизма в прусском государстве.

Ключевые слова: Священный союз, Александр I, свт. Филарет (Дроздов), мистицизм, экуменизм.

21 Вишленкова Е. А. Заботясь о душах подданных: религиозная политика в России первой четверти XIX века. Саратов, 2002.

120