Мода и гендер в эпоху постмодерна

гендерного состава социума и социальным контекстом функционирования феминистских идей. Обсуждая дискриминацию по половому признаку в терминах нейтральных общенаучных понятий, российское гендерное сообщество, по-видимому, стремится избежать тех негативных ассоциаций с идеями равенства и теорией феминизма, которые остаются весьма устойчивыми и становятся своего рода общим местом в разных жанрах и формах массовой культуры. Феминизм из зоны относительного молчания перешел в область публичного дискурса. Статьи про феминизм или упоминания феминизма попадаются в самых популярных массовых изданиях, таких как «Эхо планеты», «Огонек», журналы для мужчин, газеты. Однако подача материалов на темы феминизма остается либо в рубрике «их нравы», либо на уровне примитивно понятого реванша женщин. Анализ социального контекста развития гендерных исследований (отношение к теории и практике феминизма и особенности гендерной системы) позволяет сделать вывод о целесообразности использования понятий гендерной симметрии/асимметрии. Вместе с тем следует признать их эвристическую ограниченность и необходимость рефлексии по поводу содержания и объяснительной силы этих понятий.

Патриархатные основания всей предшествующей человеческой истории, включая современную, и неравноправность отношений между полами с особой силой подчеркиваются сторонниками так называемого «радикального феминизма». Корни радикального феминизма лежат в культурном климате западных леворадикальных движений шестидесятых годов ХХ века с их установкой на создание «антиистеблишментской культуры», неофрейдистскими призывами к свержению власти патриархата, протестами против конформистского идеала «настоящего мужчины», против культур насилия и технократизма. Исторически появление этого этапа в развитии феминизма связано с дальнейшей актуализацией традиционных требований экономического, политического и правового равноправия женщин. В то же время радикальный феминизм (в лице таких его представителей, как К. Миллет, С. Фарейстоун и др.) заявляет гораздо более широкую программу, связанную со стратегическими изменениями в концептуальном самоопределении феминистического движения. Призывы радикальных феминисток направлены уже не просто на улучшение положения женщин, но на их полное обособление от действующих в мужском обществе культурных институтов. По существу, речь идет о необходимости социальной феминистической революции, в результате которой должно быть разрушено «маскулинноцентристское общество».

Однако со второй половины семидесятых годов минувшего столетия в феминистическом движении постепенно вызревает понимание ограни-

31

ченности одномерно радикальных трактовок социокультурных проблем: тот факт, что власть в ее политическом смысле находится в руках мужчин, естьлишьоднаи,можетбыть,несамаяглавнаясторонадела.Главное,что логика всей современной культуры типично мужская: все достижения – научные, производственные, технические – есть актуализация «маскулинного» глобального проекта покорения природы, проявлявшегося и в науке античности, и в лозунге «знание – сила» Нового времени, и в экологическом кризисе, и в угрозе ядерной катастрофы, столь характерных для современности24. В результате подобного переосмысления в феминизме явно наметилась утрата интереса к политике и все более выявляет себя попытка позитивного истолкования женской культуры, стремление увидеть в ней не просто культуру антимужскую, а самобытное органическое явление с глубокими историческими корнями. Тем самым феминизм радикальный сменяется (в своей тенденции развития) «культурным феминизмом», стремящимся исследовать возможности создания женской культуры25,котораянебылабыантиподоммужской,еесвоеобразнымзеркальным отражением (там, где лево, будет теперь право, и наоборот), но и не была бы лишь неким «довеском» к мужской культуре. Это – культура, которая, несмотря на предлагаемые ею иные пути развития, не противостоит, а органически сочетается с мужской, в чем и заключается ее настоятельная необходимость для современности. Постановка такой задачи потребовала поисков новых методологических оснований гендерных исследований, которые и предложил философский постмодернизм.

Эпоха постмодерна в сфере гендера отмечена тенденцией к изживанию и преодолению остатков патриархата, характерного для предшествующих цивилизаций и культур, включая модерн. Это прежде всего выражается в том, что женщины из объекта социальных и властных отношений шаг за шагом превращаются в их субъект. Джудит Батлер подчеркивает: «Вопрос о «субъекте» является ключевым и для политики, и для феминистской политики в частности, поскольку субъекты права обязательно формируются в процессе определенных практик исключения, которые остаются «за кадром» с того момента, когда правовая структура политики уже сформировалась. …На самом деле вопрос о женщинах как

24Брандт Г. А. Природа женщины как проблема теории феминизма: Истори- ко-философский анализ. Автореф. дис. …докт. филос. наук. Екатеринбург: УрГУ, 2000. – С. 27–28.

25См.: Кайдаш С. Апология «женской культуры» // Наука и религия. 1995. № 3; Клименкова Т. Женщина как феномен культуры. Взгляд из России. – М., 1996; Весельницкая Е. Женщина в мужском мире. СПб.: Медуза, 1995; Бок Г. История, история женщин, история полов // THESIS. – М., 1994. – Вып. 6. – С. 170–200; и др.

32

субъекте феминизма ставит под сомнение существование субъекта, который как бы предшествует закону, ожидая того, что он будет представлен в этом законе или с помощью него»26.

Дж. Батлер развивает, в сущности постмодернистскую, аргументацию, направленную против универсального субъекта феминизма: «Оппозиция маскулинного/фемининного образует систему координат, основанную на эксклюзии ряда параметров, в которой эта специфика («специфика женского») не только может быть распознана, но и всячески опять же полностью выведена из контекста и отделена аналитически и политически от формирования классовых, расовых, этнических и прочих осей властных отношений, которые как конституируют «идентичность», так и свидетельствуют о том, что построенное на единственном признаке (сингулярное – singular) представление об идентичности является неверным. Я считаю, что принимаемые как данность универсальность и единство субъекта феминизма успешно подрываются ограниченностью репрезентационного дискурса (то есть дискурса, который якобы представляет правовые интересы женщин. – Авт.), в рамках которого он функционирует. На самом же деле преждевременное настаивание на неизменном субъекте феминизма, понимаемом как абсолютно однородная категория «женщины», неизбежно приводит к тому, что многие от нее отказываются. Исключение упомянутых параметров (расы, класса и т. п. – Авт.) наглядно показывает насильственные и регулятивные последствия этой конструкции, даже если эта конструкция была построена в целях освобождения»27. Смысл данного фрагмента в том, что в классической теории феминизмаосуществляетсяисключениетакихсоставляющихсоциальной идентичности, как класс, раса, этничность и других осей властных отношений, которые подрывают конструкцию Женщины как универсального

иоднородного субъекта феминизма. Тем самым Дж. Батлер критикует представление о политических интересах неких безликих (универсальных) женщин и провозглашает подлинную множественность субъекта феминизма, из которого не исключаются другие, кроме гендерного, компоненты идентичности. Подобный подход выражает одну из фундаментальных черт культуры постмодерна – множественность, плюрализм и децентрированность, решительное и последовательное отрицание всяких претензий на универсальность.

Сказанное справедливо, разумеется, в отношении как женского, так

имужского пола. Постмодернистский (постструктуралистский) анализ

26Butler J. Gender trouble. Feminism and the Subversion of Identity. Routledge, 1990. P. 2.

27Butler J. Op. cit. Р. 3.

33

дискурсивной природы любых социальных отношений, включая половые

исексуальные идентичности, приводит к выводу, что маскулинность, как

исвойства гендера в целом, не является чем-то самодовлеющим, эссенциалистским. Она органически переплетается с расовыми, сексуальными, классовыми и национальными отношениями. При этом она заведомо условна, связана с определенным контекстом, конвенциональна и может разыгрываться и представляться по-разному (гендерный дисплей, перформанс). Важный аспект этого подхода – комплексное (одновременно антропологическое, социально-психо-логическое и биомедицинское) изучение феномена «третьего пола» и гомосексуальности. Поскольку, как убедительно показала Дж. Батлер, традиционный канон гегемонной маскулинности направлен не только и не столько против женщин, сколько против гомосексуальности, «нормализация» гомосексуальности облегчает жизнь не только гомосексуалам, но и множеству гетеросексуальных мужчин, чье телосложение или поведение не соответствует жесткому и заведомо нереалистическому канону маскулинности.

Главное достижение постмодернистского подхода – деконструкция идеи единой, «жесткой», универсальной маскулинности. Было показано, что не существует единого образа маскулинности, который обнаруживал-

ся бы повсюду. Необходимо говорить не о маскулинности, а о «маску-

линностях». Разные культуры и в разные периоды истории конструируют гендер по-разному. Многообразие – не просто вопрос различий между общинами; не менее важно то, что разнообразие существует внутри каждой среды. Внутри одной и той же школы, места работы или микрорайона будут разные пути разыгрывания маскулинности, разные способы усвоения того, как стать мужчиной, разные образы «Я» и разные пути использования мужского тела. «Гегемонная», культурно господствующая, самая престижная в данной среде маскулинность характеризует лишь мужчин, стоящих на вершине гендерной иерархии, а ее признаки исторически изменчивы. Хотя их обычно приписывают конкретным индивидам, они являются коллективными, создаются и поддерживаются определенными социальными институтами. Эти образы многослойны, многогранны, противоречивы и изменчивы.

Вотличие от популярных бестселлеров, говорящих о мужских проблемах вообще, вне времени и пространства, большинство современных гендерных исследований маскулинности являются «этнографическими»: они описывают и анализируют положение мужчин и особенности мужского самосознания не вообще, а в определенной конкретной стране, общине, социальной среде, культурном контексте. Поскольку маскулинности, как и сами мужчины, и характерные для них стили жизни, неодно-

34

родны, многомерны и множественны, стереотип «настоящего мужчины» имеет смысл только в определенной системе взаимосвязанных социальных представлений. Множественность и текучесть образов маскулинности проявляется не только в истории, но и в жизни каждого конкретного индивидуума, который в разных ситуациях и с разными партнерами «делает», «разыгрывает» и «представляет» разную маскулинность. Психологами давно уже замечено, что мальчики и мужчины чаще женщин представляют окружающим заведомо ложные, нереальные образы «Я». Понятия «гендерного дисплея», «делания гендера» и «гендерного перформанса» позволяют лучше описать и теоретически осмыслить разные ипостаси мужского «Я» и возможные варианты и способы их интеграции

идезинтеграции. Это имеет, помимо культурологического, важное психотерапевтическое значение28.

Если традиционные теории радикального феминизма обосновывали необходимость создания или поддержки обособленной и оппозиционной к патриархатной женской культуры, то постмодернизм исходит из того понимания, что субъективность – нечто, в своем основании не цельное и не фиксированное. С этой точки зрения нет не только обособленной по отношению к мужской женской культуры, но нет и не может быть некоего универсального единства норм и ценностей, которое традиционное мышление подразумевает под современной глобальной, планетарной культурой, основывающейся, прежде всего, на системе ценностей западной культуры эпохи модерна. Ж. Деррида использовал для обозначения этого свойственного современной истории феномена термин «децентрация культуры». Ситуация в обществе и культуре аналогична ситуации в языке

ифилософии: нет центра, ядра, вокруг которого бы строилась общественная жизнь, культура, интерпретация, философская концепция. Поэтому задача современного философского мышления, согласно Дерриде, – мыслить не «наличествующее настоящее», пребывающее и универсальное, фиксированное и однозначное, а мыслить «различное», отсутствующее, возможное, то есть мыслить на основании совершенно новых концептов знака, системы, коммуникации. Критика традиционного модернистского «онто-тео-телео-фаллологоцентризма» должна вызвать к жизни принципиально новое «децентрированное», или, используя название предложенного им метода текстологического анализа, «деконструктивистское» мышление в философии, философию «гимена». Речь идет о новом, не приемлющем статики и однозначных определений взгляде на мир.

28 См.: Кон И. С. Меняющиеся мужчины в изменяющемся мире // Вестник Высшей ШколыAlma Mater. 2001. № 11.

35

Ключевой проблемой философии постмодерна становится проблема способа выражения этого нового онтологического взгляда, попытка построить язык, предполагающий различие, или, по крайней мере, исключающий иерархию. У Делеза это переход от полярного (двоичного) способа деления к молекулярному («ризомному»), у Барта – тезис о «числе языков, равном числу желаний».

Проблема иерархичности и асимметрии отношений между полами переформулируется, таким образом, в проблему множественности социальных истоков сексуальности и множественности форм ее проявления. Человеческая сексуальность – такой же социальный конструкт, как и многие прочие, касающиеся бытия индивида в сообществе себе подобных. Тем самым термин «феминное» используется в постмодернистской интерпретации для обозначения принципиально нового подхода, предполагающего множественность конкретных решений в сфере гендера. Мыслить инвариант «феминного» как ключ к пониманию вечно изменяющегося общества – специфическая черта постмодерна, нашедшего в

«женском» неальтернативумужскому,аотказотальтернативности29.

По мнению постмодернистов, речь должна идти о гораздо более широком и значимом явлении, чем только новый этап в экономическом положении и организации домашней работы женщины, а именно – о новом способе конструирования того, что можно было бы назвать «феминной» идентичностью. Ж. Липовецки именует эту новую историческую модель женской индивидуальности и ее социокультурного самоопределения «третьей женщиной». Третья женщина соединяет в себе, казалось бы, несоединимое: она предстает в одно и то же время и «радикально изменяющейся», и «постоянно возобновляющейся в своем постоянстве».

Так называемый «лингвистический поворот», поставивший в качестве основной задачи философии описание дискурсивных способов конструирования субъективности, содержательно сблизил постмодернистскую философию и феминизм. Постмодернисты рассматривают социальные явления как специфические языковые практики, имплицитно и имманентно воспроизводящие властную иерархию. Но постмодернистская критика предполагает возможность противостоять репродуцирующим иерархию языковым структурам. По Ю. Кристевой, семиотический этап формирования субъекта, неподконтрольный сознательным стереотипам, способен наиболее адекватно, т. е. плюралистически, выразить ту сферу бесконечного желаемого, которая лежит в основе субъективной идентичности. Тем самым семиотика и философия стали полем активной

29 См.: Усачева Н. Теория и методология современных гендерных исследований // Ин-

тернет. Адрес: htpp: // giacgender. narod. ru/n3ml. htm

36

деятельности по деконструкции патриархатного дискурса. В то же время Р. Барт, М. Фуко, Ж. Деррида и другие постмодернисты считали, вслед за Ж. Лаканом, область бессознательного и телесного той областью, в которой также выражает себя субъективное.

Семиотический анализ стал базой для появления собственно феминистического постструктурализма. Последний связывается прежде всего с концепцией Ю. Кристевой, в русле которой развивают свои подходы Э. Сиксу, Л. Иригарей и др. У Э. Сиксу утопический выразительный язык получает название «женского письма»30, в противоположность «мужскому» – антитетически рациональному. У Л. Иригарей речь идет о принципиальной смене символизма – однозначно «фаллического» на многозначно «вагинальный». Пестрота используемых терминов по-раз- ному подчеркивает специфику нового понимания языка, в котором нет центральных понятий, основывающих иерархию. Ю. Кристева считает, что маргинальное феминистское (феминное) письмо способно изменить существующий «колониальный» уклад.

С этой точки зрения различные варианты феминистской критики закономерно вписываются в общий проект деконструкции. В этом сила и одновременно источник внутренних противоречий феминизма постмодернистского толка. С одной стороны, новое мышление действительно продуктивно при анализе форм сопротивления традиционным властным структурам, «гендерной иерархии» как концепту, как социальной и языковой практике; но с другой – постмодернистское развитие феминизма во многомвзрываетфеминистскоедвижениеизнутри.Возникдажеустойчивый термин «гендерскептицизм», обозначающий определенное недоверие феминистского постструктурализма по отношению к традиционному феминизму, а также попытку защитить завоевания феминизма от постмодернистской критики, своеобразное недоверие феминизма к философии. Ведь если традиционный, прежде всего радикальный и социалистический феминизм, исходя из своего понимания женственности и женской сексуальности, пытался предложить альтернативную той, которая существует в данном обществе, форму их проявления, однако опять-таки общую для всех женщин, то постмодернистская философия не только переводит разговор из плана эссенциального, умозрительно-теоретиче- ского в анализ экзистенциально (исторически) данного и символическидискурсивного, но и, анализируя исходные основания гендерных отношений в современном социуме, находит не гендерную дихотомию, а лишь субъективное, плюрально множественное и фрагментированное.

30 О «женском письме» см.: Рюткёнен М. Гендер и литература: проблема «женского письма» и «женского чтения» // Филологические науки. 2000. – № 3.

37

Тем самым характерные для предшествующих исторических эпох традиционно бинарные и однозначно альтернативные отношения между полами в эпоху постмодерна сменяются на децентрированные, многозначные и полифонично-плюралистичные, что и фиксируется исследованиями посмодернистски ориентированных направлений в гендерологии. В этих условиях говорить о патриархатной природе современной культуры было бы и теоретически, и эмпирически неверно. Патриархата как строя общества и культуры, в котором однозначно доминирующим является мужской пол, уже не существует. Конечно, тут необходимо избегать стремления видеть современность сквозь «розовые очки». Поскольку постмодерн есть только становящаяся культура, которая формируется на наших глазах, то естественно, что отдельные «родимые пятна» патриархатных социальных норм и культурных стереотипов общественной жизни сегодня еще присутствуют, однако они «истаивают» и изживаются буквально от десятилетия к десятилетию. Они спорадичны и фрагментарны, а не всеохватно системны, как прежде, и ареалы их действия стремительно сокращаются, как шагреневая кожа. Гендерную же асимметрию как таковую никак нельзя отождествлять с проявлениями патриархата. Она имеет иные социальные источники и иную природу.

Но изживание патриархатных ценностей и норм взаимоотношений меж полами в рамках становящейся культуры постмодерна отнюдь не означает возникновения некого «нового матриархата», о чем скороспело и бездоказательно иной раз заявляют. При этом опять же исходят из стандартной модели полового диморфизма: либо патриархат, либо матриархат, либо доминирование мужчин, либо доминирование женщин – третьего не дано. Однако постмодерн конституируется в совсем иных социальных и гендерных измерениях. Как подчеркивалось, пространство постмодерна многомерно и полифонично. Отсюда вытекает возможность других подходов гендерной стратификации и идентификации культуры эпохи постмодерна.

Одну из возможных моделей гендерной классификации культур предлагает Н. И. Андреева. Согласно ее модели, исторически существовали или потенциально возможны семь типов отношений между полами. Различия выделенных типов состоят в различиях форм межполовых отношений и в различии их содержаний. Тем самым указанным автором выделяются следующие типы: 1) чистый матриархат, 2) чистый патриархат, 3) смешанный матриархат, 4) смешанный патриархат, 5) чистый биархат, 6) смешанный биархат, 7) бесполый биархат31. Как видим, в

31 Андреева Н. И. Гендерный фактор в современном российском обществе: автореф. дис. …д-ра филос. наук. Нальчик, 2002. – С. 28–29.

38

этой модели находится место, кроме патриархата и матриархата, еще и третьей форме отношений между полами – биархату, основанному на полном правовом и социальном равенстве полов, на их взаимной культурной дополнительности. Биархат – такая форма их взаимодействия, когда ни один из полов не является доминирующим в каких бы то ни было отношениях. Понятно, что вплоть до эпохи постмодерна биархата в реальности не существовало. Однако он возникает прямо у нас на глазах. Мы живем в эпоху, являемся участниками и свидетелями грандиозной исторической, социокультурной и гендерной трансформации, а именно: перехода от патриархатных форм культуры к биархатной.

Конечно, к модели Н. И. Андреевой можно было бы высказать ряд претензий из-за ее определенной нарочитости и усложненности. Скажем, авторпоясняет,чточистыйбиархатотличаетсяотсмешанногонеформой, но содержанием. Если чистый биархат в зависимости от пола индивида исключает альтернативы в выборе социальных ролей (они традиционно предписаны ему социальными нормами в связи с принадлежностью определенному полу), то смешанный биархат является смешанным именно по содержанию. Иными словами, независимо от пола каждый волен самоопределяться в своей ролевой, профессиональной и социальной идентификации. При этом возникает вопрос: что же тогда собственно «биархатного» в чистом биархате? Или: что это за «бесполый» биархат? Тут вообще возникает логическое противоречие (социальная форма половых взаимоотношений «бесполых полов»).

В то же время рассматриваемая модель идентификации культур по их гендерным качествам безусловно эвристична. Полагаем возможным положить ее в основу дальнейшего исследования. Триада: патриархат – матриархат – биархат как нельзя лучше позволяет репрезентировать и осмыслить гендерную специфику эпохи постмодерна. Переход не от патриархата к «новому матриархату», а переход от патриархата к биархату – вот что характеризует существо гендерной трансформации культуры при ее перерастании из модерна в постмодерн. В исторической перспективе возникает и все более набирает силу ситуация, когда ни один пол не является доминирующим в каких-либо сферах социальной жизнедеятельности.Сегодняженщинынаравнесмужчинамизанимаютсяполитикой, наукой, искусством и философией, летают в космос, служат в армииииграютвфутбол.Обучастииженщинвпроизводстве,образовании, медицине и т. п. не приходится и говорить.

Гендерная трансформация культуры эпохи постмодерна как в капле воды отразилась в тех репрезентативных изменениях в сфере моды, которые заявили о себе еще на заре ХХ века и затем бурно и радикаль-

39

но нарастали в течение всего столетия, особенно во второй его половине. Мода, безусловно, является показательным и весьма красноречивым языком любой культуры. Ее можно и нужно рассматривать и изучать как

своеобразный специфический язык культуры, в том числе – язык культу-

ры эпохи постмодерна. Подходя к моде как к знаково-символической, семиотической форме выражения (самопрезентации) культуры, мы можем понять о природе данной культуры очень многое. Именно поэтому мода широко и достаточно скрупулезно изучается исторической наукой, культурологией, искусствознанием и т. п. Более того, ныне можно говорить о возникновении специальной науки, изучающей моду, – модологии. Однако наша задача не изучать постмодернистскую моду как таковую, а исследовать ее с той точки зрения, каким образом изменения в моде отражают и выражают трансформацию гендерных отношений в эпоху постмодерна. К реализации данной задачи мы теперь и переходим.

1.3.Природа и социокультурные функции моды

вконтексте гендерной дифференциации

Мода–явлениеввысшейстепениинтересное.Всамомделе,развене любопытно, почему огромные массы людей время от времени изменяют что-то в своем внешнем, да и не только внешнем, облике даже тогда, когда вроде бы ничто их к этому не понуждает, каждый раз при этом считая, что изменения эти к лучшему? Разве не интересно попытаться понять, почему люди, утверждавшие некогда одно, под влиянием моды изменяют свою точку зрения и с течением времени говорят совершенно иное, иногда даже не замечая происшедшей с ними метаморфозы? Почему одежда, еще сравнительно недавно казавшаяся человеку такой красивой, перестает ему нравиться с тем, чтобы через какое-то время вновь вызывать его восхищение? Отчего такими странными, необычными представляются нам иногда внешний облик, костюм, прическа наших далеких и не очень далеких предков, изображенных в живописи, на фото или в кино?

Множество актуальных социокультурных проблем современного общества связано с модой. Трудно назвать такую область его социоэкономической и культурной жизни, где бы не сказывалось сегодня влияние моды. Мода определяет повседневное поведение людей, господствующую иерархию стереотипов и ценностей, позиции художников, идеологов, партий и общественных движений, а то и целых государств. Ныне мода все более ориентируется на преодоление противоречий человеческого существования, на их гармонизацию. Поэтому мода как социокультурный феномен заслуживает пристального философского и культурологического исследования.

40