Мода и гендер в эпоху постмодерна

Соответственно, прямое положение тела и высоко поднятая голова служат стереотипным проявлением наглости, превосходства и презрения. Рекламодатели заимствуют (и подтверждают) претензию данной темы на универсальность»160.

Иным,неменеераспространеннымспособомгендерногосужденияв визуальной рекламе, воспроизводящего подчиненное, зависимое положение, служит соответствующее расположение человеческой фигуры в пространстве интерьера. В социальных ситуациях постели и полы представляют собой те места, где возлежащие персоны будут ниже ростом, чем те, которые сидят или стоят. Кроме того, положение лежа – одно из тех, в котором самозащита менее удобна, а следовательно, данное положение свидетельствует, что находящийся в нем человек весьма зависим от великодушия окружающих. Лежание на полу, софе или в кровати также представляется традиционным выражением сексуальной доступности. Суть дела заключается в том, что дети и женщины изображаются в рекламе лежащими на полу и в постелях гораздо чаще, чем мужчины. Возвышенное положение в пространстве используется как показатель значимости: более высокое положение в физическом смысле слова означает более высокое социальное положение. В выдуманных рекламой сценках мужчинам естественно находиться в возвышенном, по сравнению с женщинами, положении. Такая расстановка в пространстве привычна в обществе, где этикет обязывает мужчин благосклонно относиться к женщинам, по первому требованию давая им возможность на что-нибудь присесть.

В то же время женщины в рекламе часто изображаются стоящими, «застенчиво» согнув одну ногу в колене. Согнутая в колене нога может быть воспринята как нечто, подготавливающее усилие для участия и саму готовность участвовать в данной социальной ситуации, точно так же, как это же самое положение подготавливает намерение взлететь или спастись бегством. То же самое назначение, что и согнутое колено, имеют наклонная поза, изгиб тела. Конфигурация может быть прочитана как подтверждение подчиненности, выражение стремления понравиться, а также умиротворенности161.

Небезынтересны наблюдения Гоффмана относительно выражений лица людей, представленных на рекламных изображениях. Можно привести доводы в пользу того, что улыбки часто выполняют роль ритуального миротворца, сигнализируя об отсутствии враждебных намерений или вызовов и подтверждающих, что смысл действий другого был понят

160Goffman E. GenderAdvertisement. Р. 40-41.

161Goffman E. GenderAdvertisement. Р. 41-47.

171

и оценен как приемлемый, а также что этот другой воспринят с уважением и оценен по достоинству. Те, кто с беспокойством не спускают глаз с потенциального агрессора, могут обнаружить, что бессознательно улыбаются, когда объект их наблюдения «поймал» их испытующий взгляд, в свою очередь не видя особого повода улыбаться в ответ. Кроме того, ответная улыбка (и более того, благодарный смех), последовавшая незамедлительнозаостроумнойрепликойсобеседника,можетподразумевать, что ответивший по уровню своей информированности принадлежит, как минимум, к среде говорящего. «Таким образом, улыбки скорее выражают подчиненность, нежели превосходство. Во всяком случае, становится ясным, что в ходе межполовых столкновений в американском обществе женщины, по сравнению с мужчинами, улыбаются больше и охотнее. Мужчины же, напротив, представляются перенесенными в рекламную продукцию без всякого к тому сознательного намерения»162.

В любом случае, по крайней мере в рекламе, существует предустановленное различие между мужчинами и женщинами. Мужчины представлены в формальном, деловом или неформальном облике, и хотя очевидно, что один и тот же человек время от времени меняет один из этих обликов на другой, каждый из них предлагает мужчине нечто абсолютно серьезное, глубоко личностное, словно это его собственная кожа, а не костюм.

Женщины в рекламе рисуются с совершенным отношением к той одежде, которую они носят, и к тем жестам, которые ей соответствуют. Внутри каждой из категорий (формальная, деловая, неформальная) существуют различные варианты, отличающиеся друг от друга. «Смысл же женского выбора состоит в том, что каждая может испробовать разнообразные возможности и посмотреть, что из этого получится, – будто бы жизнь есть череда костюмированных балов. Время от времени можно и подшутить над своей собственной внешностью, ибо самоотождествление с ней неглубоко характеру. Следовательно, есть все основания полагать, что характер женщины, передаваемый рекламным костюмом, дает нам возможность менее серьезно рассматривать ее в представленных социальных ситуациях, чем мужчину»163. Таким образом, анализ гендерной способности суждения в эпоху постмодерна на примере языка визуальной рекламы показывает, что стремление ее творцов членораздельно донести до сознания широкой публики идею видимых различий между

162Goffman E. GenderAdvertisement. Р. 48.

163Goffman E. GenderAdvertisement. Р. 50-51.

172

полами, привело к выработке универсального, весьма незатейливого и доступного каждому языка, где мужчина, как правило, доминирует, оказывая покровительство и защиту «слабой» женщине164.

Что современная реклама действительно базируется на таких гендерных стереотипах – верно. Вопрос, однако, в том, соответствуют ли они сегодняшним социальным реалиям? Как мы стремились показать

входе исследования, это совсем не так (или не совсем так): стерео-

типы живучи, но реальность существеннейшим образом трансформи-

ровалась. Тем самым гендерный аспект языка рекламы также оказывается неизбывно симулятивным, ибо этот язык симулирует то,

чего в действительности уже нет.

Вцелом же по отношению к языку современной моды (в широком смысле, а не только к языку модной одежды) справедливо утверждать то, что П. Бурдье утверждает относительно языка современной поэзии, говоря, что он базируется на принципе расточительности или необоснованности. Как «изысканный язык» и языковые изыскания постмодернистской «формотворческой» поэзии, язык постмодернистской моды «…самые характерные свои эффекты извлекает из замешательства, спровоцированного преднамеренными смещениями по отношению к антиципациям смысла обыденного языка, и из фрустрированных ожиданий или вознаграждающих фрустраций, которые вызываются архаизмом, манерностью, лексикологическим или синтаксическим диссонансом, разрушением стереотипной очередности звуков и смыслов, готовых формул, воспринятых идей и общих мест»165. В результате язык постмодернистской моды, в качестве типа коммуникации, предстает как способ применения некоторой системы правил, но только в разорванном, дисперсном, калейдоскопичном и реперекомбинированном виде.

Итак, в гендерном отношении мода постмодерна противоречива. Одна ее сторона заключается во всеобщей стандартизации стиля и вкуса,

внавязывании всем и каждому неких стереотипов: что следует носить, читать, смотреть, говорить и что (и как) думать. Дошло до того, что (повседневная) мода унифицирует мужчин и женщин, везде и всюду проповедуя стиль унисекс.

С другой стороны, та же самая мода оказывается средством индивидуализации личности, в том числе – средством позиционирования себя по принадлежности к определенному полу. Функция социализации через моду удовлетворяет стремлению к самоактуализации, самоутверждению

164 Goffman E. GenderAdvertisement. Р. 54-56.

165 Бурдье П. Рынок символической продукции // Вопросы социологии. 1993. № 1. – С. 55.

173

и признанию. Выбор костюма всегда является результатом объективации – перевода субъективного представления в реально воспринимаемый объект, изоморфный в ряду существенных свойств образу. Способ объективации представлений, как и используемые приемы создания личностного облика, индивидуальны. В большинстве случаев человек представляет себя в зависимости от ситуации. Очень важно отрефлексировать действия и эмоции, сопровождающие выбор той или иной одежды. Здесь важно все: как человек одевается для ситуаций личностно значимых или вызывающих повышенное эмоциональное напряжение (например, при поступлении на работу или сборах на вечеринку); насколько он переживает предстоящее событие, использует ли при этом какие-либо приемы для снятия стресса и контроля ситуации и т. д.

Коммуникация в условиях современных кратковременных и быстротечных контактов позволяет считать одежду некой предварительной информацией об индивиде. Одновременно мода отвечает стремлению человека к уникальности, исключительности – через причисление себя к элите. В современном обществе мода дает возможность практически каждому, приложив определенные усилия, выглядеть и чувствовать себя исключительным. Мода обеспечивает и престижность, что проявляется

встремлении к высокой репутации, престижу, собственной ценности

вглазах окружающих.

Могут задать справедливый вопрос: если культура постмодерна универсально симулятивна, то не является ли некой «внутренней» симуляцией данной культуры и тенденция к росту эмансипации женщины? Не является ли очередной симуляцией и отказ от дискриминации по половому признаку? Каковы аргументы в пользу того, что указанная тенденция – объективный и закономерный социальный процесс, а не виртуальное порождение социума, «пронизанного» симуляцией? Вопрос вполне оправданный. Ответ заключается в методологии настоящего исследования. Как это свойственно любой научной работе, к анализу привлекаются все факты, относящиеся к делу, в том числе – и из смежных областей. Применительно к настоящему исследованию это означает, что мы не ограничиваемся в своем определении вектора развития гендерных отношений в эпоху постмодерна исследованием только сферы моды, но также принимаем во внимание и процессы, происходящие одновременно в иных сферах социума и культуры: производстве, праве, политике, семье, обыденной жизни и т. д. Другой аргумент состоит в применении метода деконструкции. Ведь именно благодаря деконструктивным операциям над текстами и языками возможно выявление подлинного характера происходящего, в частности, установления симулятивности того или иного со-

174

циального феномена. Такая деконструкция во многих случаях позволяет установить фальшивость (виртуальность) западной борьбы за «права человека» в силу применения двойных стандартов (разве можно бороться за права человека путем бомбардировок этого человека в Югославии и Ираке?) или виртуальность рекламного образа современной женщины как особы слабой, беззащитной и недалекой, нуждающейся в снисходительном мужском руководстве даже при выборе для стирки порошка (реклама «Тайда»)?

Вто же время следует признать частичную справедливость того, что

ипроцесс женской эмансипации сегодня также имеет во многом действительно симулятивный характер. Нередко акции, призванные выражать и стимулировать борьбу гражданских обществ, законодательных органов, правительств и государств за подлинное гендерное равенство, являются более демонстративными и декларативными, чем реально направленными на осуществление данной цели. В современном мире, пожалуй, лишь страны Скандинавии предпринимают реальные и действенные усилия, позволяющие нейтрализовать социальную дискриминацию женщин, о чем свидетельствуют законодательства этих стран и создание при правительствах соответствующих комитетов по гендерной политике. В остальном мире борьба против гендерной дискриминации и неравенства протекает скорее спонтанно либо под воздействием широкого феминистского движения, но не вследствие осознанной и тщательно спланированной политики правительств. Правозащитники также реагируют на факты гендерной дискриминации вяло, не ставя проблемы гендера во главу угла. До общества подлинного гендерного равенства, общества биархата – еще далеко. Это общество, как неоднократно отмечалось, только находится в стадии становления. И все-таки вектор, в направлении которого развивается социум в гендерной сфере, определен вполне верно.

Подведем итоги главы. Главной ее задачей было представить в развернутом виде индикаторную функцию моды в плане тех сложных социогендерных процессов, которые происходят в эру перехода западной, а вслед за ней и всей планетарной культуры от модерна к постмодерну. Мы стремились вскрыть и показать наличие коррелятивной связи между качественными изменениями в области моды и той глобальной трансформацией в отношениях между полами, которая сопутствует и сопровождает наступление постмодернистской эпохи. Доказательство наличия подобной коррелятивной связи делает оправданным и закономерным рассмотрение «языка моды» в качестве языка, своеобразно, но репрезентативно отражающего (в определенных аспектах) гендерную трансформацию культуры эпохи постмодерна.

175

Качественные изменения, происходящие в женской и мужской моде, свидетельствуют, что общий вектор развития в сфере гендерных отношений, несмотря на все сложности и противоречия, имеет направленность к прогрессирующему росту женской эмансипации, к реальному, а не только декларируемому равенству полов166; в более глобальном масштабе все говорит за то, что мы являемся свидетелями «тектонического сдвига» в человеческой культуре – перехода от патерцентристского строя общества к биархату.

Мультикультурность, плюрализм, демократизм и толерантность пост-модерна репрезентируются в полистилизме и полифонизме постмодернистской моды. Постмодернистский полистилизм, мозаичность и «клиповость» есть свидетельство того, что мода вступила в качественно новый этап развития. При этом функция моды, выражающая половую принадлежность и гендерную дифференциацию, отходит на второй план, хотя ни в коей мере и не устраняется совсем. Можно констатировать, что гендерная функция моды и мода в целом в эпоху постмодерна радикально диверсифицируются, выражая магистральный вектор развития постмодернистской культуры.

В то же время постмодернистская мода, в равной степени как и вся культура постмодерна, имманентно симулятивна. Она есть симуляция способности суждения (в том числе – в сфере гендера), стремящейся в эпоху постмодерна к нулю. Действенный способ вырваться из оков постмодернистскойпрактикитотальнойсимуляциипросматриваетсявдругом специфически постмодернистском пути восприятия действительности – иронии. Думается, именно ироничное отношение к окружающему поможет оградить нас от «иллюзии очевидности», созданной властью, СМИ, рекламой и модой. Иронию не стоит считать симулятивной реакцией на симуляцию. Не стоит расценивать ее и как «великий отказ» – в мире, где власть вездесуща, любая акция под знаком всеобщности бессмысленна. Иронию следует понимать как сугубо личную, индивидуальную практику – это то, что Фуко назвал «техникой себя», «заботой о себе». Только вооружившись иронией, можно жить в пространстве симуляции и не обратиться при этом в симулякр.

166 См.: Гендерные проблемы и развитие: Стимулирование развития через гендерное равенство в правах, в доступности ресурсов и возможности выражать свои интересы. – М.: Весь мир, 2002; и др.

176

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Итак, мы завершили исследование моды как культурного феномена и как языка, по изменениям в котором можно судить о радикальной трансформации гендерных аспектов культуры эпохи постмодерна. Необходимо отметить, что речь идет именно о массовой моде в массовом демократическом обществе. Массовая мода в социально значимом масштабе возникает в европейском обществе только в XIX веке, когда сформировались породившие ее факторы: «средний класс» буржуазии, научные разработки и технические нововведения, промышленная революция, массовое поточное производство, усиление географической и социальной мобильности, рост культурных контактов, урбанизация, развитие СМИ, транспорта, средств связи и т. д. В модернизированном обществе происходят значительные изменения в экономических и политических структурах и, что самое важное, в жизненном мире каждого отдельного индивида. Общество становится более подвижным и динамичным; прогрессирует стилевая дифференциация культуры, т. е. появляется большая потребность и возможность выбора способов организации жизни, жизненных стилей. Именно в таких условиях мода как социокультурный феномен получает новые возможности; она выходит на качественно иной уровень и становится явлением индустриальным и массовым, имеющим социаль- но-информативный характер. Мода формируется в механизм социальной, культурной, психологической и даже политической регуляции, в одну из знаково-символических систем социокультурной коммуникации.

Феномен «моды» входит в имманентную сердцевину современной культуры, является её фундаментальным атрибутом. Ныне характеристика «модный» или «немодный» приложима буквально ко всему, к любому социокультурному явлению, включая и саму философию. Во все времена философия, по самой своей природе, всегда стремилась быть в центре

177

«смыслового напряжения» мира, стремилась отзываться на самые актуальные, наболевшие вопросы человеческого бытия. Любая философская традицияпретендуетнато,чтоименноонанашлаипредложиланаиболее современный, наиболее «адекватный» modus – т. е. способ, правило, норму

– мировидения и миропонимания, смыслов и ценностей бытования человека. Философия – это господство смыслов, разумений, ментальных стереотипов и стандартов мышления, а смыслы и «думы» (мысли) тоже могут быть модными (стереотипными) либо не модными. И выражение «модная философия» в профессиональной философской среде вовсе не режет слух, ибо так именно и бываетнасамомделе–новаямоднаяфилософияраноилипоздносменяетдру- гую, уже не модную. Таковой модной философией является сегодня, например, философия постмодернизма. Поскольку философия может сделать предметом своего метафизического осмысления буквально любое культурное или природное явление, то совершенно очевидно, что в качестве такового может выступать и мода. Более того, по своей значимости в современной культуре мода должна бы уже давно занять одно из центральных мест в пространстве интересовсовременнойфилософии.

В книге было раскрыто социально-философское и методологическое содержание категорий «пол» (sex), «гендер» (gender), «патерцентризм», «биархат» как важнейших философских и социокультурных категорий, необходимых для адекватного анализа гендерной трансформации культуры в эпоху постмодерна. Качественное возрастание роли и значения данных категорий в постмодернистской философии имеет своим источником те глубинные трансформационные процессы в отношениях между полами, которые идут в культуре постмодерна. Эти процессы заключаются прежде всего в том, что постмодернистское общество переходит от преимущественно патерцентристской культуры к культуре биархатной, в которой возникает не только юридически декларируемое, но реальное социальное и экзистенциально-гендерное равенство полов буквально во всех областях жизни и культуры, начиная от самых разнообразных (включая традиционно мужские) профессиональных сфер деятельности (армия, космонавтика и т. п.) и кончая спортом (футбол, бокс, штанга), наукой, искусством, философией. Указанные социогендерные трансформационные процессы не могли не найти отражения в столь релевантной сфере культуры, как мода, в связи с чем проанализированы природа и социокультурные функции моды в контексте гендерной дифференциации. В частности, разводятся понятия моды в «узком» и «широком» смысле, и, с учетом уже имеющихся классификаций, предложена систематическая классификация социокультурных функций моды с позиций гендерного подхода. Мода (в «узком смысле») рассматривается как наглядный язык,

178

набор текстов, а модный костюм – как знаково-семиотическое, информационное сообщение, образующее элемент межчеловеческой коммуникации. Мода эпохи постмодерна, стало быть, должна отражать происходящие фундаментальные изменения в социогендерных отношениях полов и в то же время служить языком, на котором эпоха презентирует и осознает саму себя.

Коммуникация в условиях современных кратковременных и быстротечных контактов позволяет считать одежду некой предварительной информацией об индивиде. Одновременно мода отвечает стремлению человека к уникальности, исключительности – через причисление себя к элите. В современном обществе мода дает возможность практически каждому, приложив определенные усилия, выглядеть и чувствовать себя исключительным. Мода обеспечивает и престижность, что проявляется

встремлении к высокой репутации, престижу, собственной ценности

вглазах окружающих.

Социальные механизмы моды – лишь одна сторона данного культурного феномена. Для человека не менее важным является самоактуализация, реализация своих креативных способностей, а также приспособление к динамически меняющемуся социокультурному пространству. Степень психологического комфорта индивида в культуре зависит от того, как он реализует свои потребности, не вступая в конфликт с социокультурной средой. Здоровое общество окультуривает реализацию как «высших» (духовных), так и «низших» (базовых) потребностей человека, и одним из самых эффективных адаптивных механизмов такого окультуривания выступает мода.

Полистилизм постмодернистской моды позволяет выразить индивидуальную суть человека самыми разными и максимально возможными способами. В связи с этим некоторые исследователи даже заявляют о смерти моды как социального феномена. Однако постмодернистский полистилизм, мозаичность и «клиповость» моды еще не есть свидетельство её смерти. Она просто вступила в новый качественный этап развития. При этом знаково-символическая функция моды, выражающая половую принадлежность и гендерную дифференциацию, всё более отходит на второй план, хотя ни в коей мере и не устраняется совсем. Можно конс-

татировать, что гендерная функция моды и мода в целом в эпоху постмодерна радикально диверсифицируются, выражая магистральный вектор развития постмодернистской культуры. Мультикультурность, плюрализм, демократизм и толерантность постмодерна репрезентируются в полистилизме и полифонизме постмодернистской моды. Мода отражает и выражает тем самым те «тектонические» сдвиги, которые происходят в

179

культуре в эпоху перехода от модерна к постмодерну, в эпоху планетарной глобализации, в том числе – качественную трансформацию гендерных отношений между полами (и даже прежде всего смену гендерных стереотипов и установок во взаимоотношениях между полами).

Специфика функционирования моды и модных знаков в эпоху постмодерна состоит также в том, что в силу общей тенденции симулятивизации культуры происходит и радикальный рост симулятивности постмодернистской моды. Знаки, которые в предшествующие культурные эпохи функционально (референциально) выражали некое, с ними связанное значение (в европейской культуре брюки – знак принадлежности к мужскому полу, юбка – к женскому), ныне не содержат строгого гендерного смысла. Они несут теперь не функцию социального означивания, а, ско-

рее, функцию индивидуального конструирования образа личности, обра-

за Я. В культуре постмодерна человек волен использовать какие угодно знаки и символы для самовыражения «Я», включая стилизацию, симуляцию и мистификацию. Половая и гендерная принадлежность при этом отодвигаются на задний план. На переднем – личность; пол несуществен, вторичен. В этом видится еще один наглядный признак перехода постмодернистского общества к биархату.

Задачей второй главы было представить в развернутом и систематическом виде индикаторную функцию моды в плане репрезентации тех сложных и противоречивых социогендерных процессов, которые происходят в эру перехода западной, а вслед за ней и всей планетарной, культуры от модерна к постмодерну. Мы стремились вскрыть и доказать наличие изоморфно коррелятивной связи между качественными изменениями в сфере моды и той глобальной трансформацией в отношениях мужского и женского полов, которая сопутствует и сопровождает наступление постмодернистской эпохи. Доказательство наличия подобной коррелятивной связи делает оправданным и закономерным рассмотрение «языка моды» в качестве языка, своеобразно, но репрезентативно отражающего (в определенных, конечно, аспектах) социогендерную трансформацию культуры эпохи постмодерна.

Качественные изменения, происходящие в женской и мужской моде, свидетельствуют, что общий вектор развития в сфере гендерных отношений, несмотря на все сложности и противоречия, имеет направленность к прогрессирующему росту женской эмансипации, к реальному, а не только декларируемому равенству полов; в более глобальном масштабе все говорит за то, что мы являемся свидетелями «тектонического сдвига» в человеческой культуре – перехода от патерцентристского строя общества к биархату.

180