Мода и гендер в эпоху постмодерна

Другим аналогичным примером может служить одиозная фигура бывшего видного представителя советского Агитпропа, а сегодня яростного защитника неолиберальных ценностей, телеведущего программы ОРТ «Времена», Владимира Познера. Как предельно точно характеризует этого телевизионного «кукловода» аналитик С. Смирнов, его главная цель, которую он неизменно преследует из передачи в передачу, – сформировать у телевизионной аудитории однозначное впечатление об «объективности» четвертой власти – средств массовой информации, великих СМИ, которые при любых шутовских думах и дерущихся ветвях власти всегда являются объективной и единственной властью, которая радеет за народ. Однако это – чистой воды массмедийная симуляция. Действительная цель прямо противоположна: заболтать истинные проблемы, стоящие перед обществом и государством с тем, чтобы они остались вне поля зрения граждан страны. «Вместо принципиальной общественной проблемы – коммуналка по частным, непринципиальным, второстепенным и маргинальным (т. е. вне основного листа, на полях – от латинского marginalis – поля книги, где делают пометки) вопросам. Это постоянное помещение сознания населения в состояние аута, аутность – смыслицель.Реальныхпроблемнеставится…Этоиестьглавныйсмысл: не проблематизация в целях общественного развития, а отвлечение внимания ради удержания власти и продолжения подталкивания страны к движению все в том же направлении, все в тот же тупик»113.

Современной «демократической» российской элите любыми средствами необходимо удерживать сегодняшнее положение вещей как можно дольше. Вот именно эту задачу и реализует программа «Времена» В. Познера, как и все каналы российского телевидения в целом. Хваленая журналистская «объективность» и «независимость» разменяны и принесены в жертву социальному заказу. То есть российская тележурналистика превратилась в тривиальную пропаганду «советско-тоталитарного типа», правда, несколько более профессиональную. Ее цель – выстраивать для массовой аудитории виртуальную реальность, в которой эта аудитория жила бы иллюзиями и несбыточными надеждами. «На наших глазах ОРТ и Познер в частности превратились в «Агитпроп Олигархов». Причем такого примитивного пошиба, что налицо полная интеллектуальная деградация правящей элиты»114.

113Смирнов С. Времена лжи с Владимиром Познером. Основы телеаналитики. – М.:

Алгоритм-Книга, 2005. – С. 81–82.

114Смирнов С. Указ. соч. – С. 109.

131

Именно такого рода персонажи сегодня претендуют на роль демиургов социальной реальности. Фабрикуемое ими изображение этой реальности выдается за действительную реальность. И отчасти они таким путем на самом деле творят ее (в политике, результатах рекламы, моде и т. д.). Виртуальное и реальное перемешиваются, сливаются, переходя друг в друга, «фантомы» и «симулякры» обнаруживают социальное могущество.

Так, основываясь на постмодернистском требовании абсолютной свободы слова и личности, подвергаются симулятивизации различные аспекты реальности. С одной стороны, претензия на «абсолютную свободу» имеет, казалось бы, очевидно гуманистическую подоплеку, а с другой – «такая свобода крушит привычные нормы, освящает оголтелую разнузданность, утрату элементарного стыда, элементарной деликатности и скромности, нестесненное публичное выражение низменного субъективизма, инстинктов, муторной девиантности и патологии. И все это стремятся обрушить на наши бедные головы. Нам уже почти все показали «Про это», скоро они установят свою камеру на дне унитаза»115. Конечно, цитированное мнение тоже является субъективно односторонним. Но в плане фиксации того, как производится постмодернистская виртуализация реальности, оно вполне адекватно.

Вообще, телевидение – это и особая технология, и особый социальный институт, и даже особое сословие. Сегодня зависимость людей от телевидения стала всеобщей. Главное назначение телевидения в эпоху постмодерна – не информация, а манипуляция сознанием, его «зомбизация»116. Политика эпохи постмодерна, как никогда прежде, слилась с технологиями массмедиа. Особый статус средств массовой информации в сегодняшнем обществе зафиксирован в расхожем выражении «четвертая власть». В настоящее время власть – это не просто политические и административные структуры, а технологический гибрид, обнаруживающий себя в «роковом соединении власти и знака»117. Причем знак предстает в качестве симулякра, объединяя в себе как означаемое, так и означающее, тем самым фиксируя не сходство, а наоборот, отчужденность от референтной реальности. Такая модификация властных отношений вызывает к жизни новые формы социального, бытия, имя которым – симуляция. Когда Бодрийяр совместил понятия власти и симулякра, он получил ту

115Дубровский Д. И. Постмодернистская мода. – С. 45.

116См.: Кара-Мурза С. Г. Манипуляция сознанием. – М.: Эксмо-пресс, 2001. –

С. 271–321.

117KrokerA., Cook D. The Postmodern Scene: Experimental Culture and Hiper-Aesthetics. N. Y.: Macmillan, 1988. P. 73.

132

социально-политическую реальность, в которой существует постмодернистская культура информационного общества. Новые виды информационной коммуникации, связанные с перестройкой знаковой системы, коренным образом изменили способ реализации властных установок, где симуляция является основополагающей деятельностью, что подтверждается фактами избирательных технологий, освещения военных и иных конфликтов,созданияимиджавластиРR-стратегиями,осуществляемыми с помощью индустрии массмедиа. СМИ фактически перестают отражать действительность, а сами творят образы и симулякры, которые, собственно, и определяют реальность культуры, или, пользуясь терминологией Бодрийяра, гиперреальность, в которой происходит симуляция коммуникаций и которая оказывается более реальной, чем сама реальность. Бодрийяровская гиперреальность по своей сути близка к более привычному понятию виртуальная реальность, понимаемая как информационная среда, созданная имиджевыми технологиями средств массовой информации и коммуникации, а также такими родственными с ними практиками, как паблик рилейшнз, реклама и мода.

Симулякр не обязательно подменяет отсутствующее событие, расцвечивает яркими красками зияющую на его месте дыру. Сплошь и рядом виртуальный образ призван заслонить реальную акцию, от которой по каким-то причинам хотят отвлечь внимание. К примеру, при Клинтоне власти США оправдывали бомбардировки Ирака необходимостью наказать диктаторский режим С. Хусейна, подавляющий демократические свободы. На самом деле хозяину Белого дома нужно было отвлечь внимание общества от постыдного «моникагейта». И вновь Америка зажигает над Багдадом «факел свободы». На этот раз подлинная причина – управ- ленческиепровалыБуша-младшегоикризисэкономики.Доллары,потра- ченные на войну, должны были оживить производство, а дармовая нефть поднять индекс Доу-Джонса… И так по всему полю современной культуры: выборы как симулякр, война как симулякр, политика как симулякр, «права человека» как симулякр и т. д. и т. п. Все сферы культуры постмодерна подвержены перманентной симуляции118.

Провозглашенное Бодрийяром «исчезновение реальности» в эпоху постмодерна может быть проиллюстрировано на примере механизмов освещения политических событий на рубеже второго тысячелетия. Особого внимания из их числа достойны информационные битвы, разразившиеся вокруг Балканской войны. Отражение ее в СМИ приняло такие

118 См.: Казинцев А. На что мы променяли СССР? Симулякр, или Стекольное царст-

во. – М.: Яуза, 2004. – С. 299–357.

133

формы, что практически стало невозможным реконструировать реально происходящие действия. Война, пропущенная сквозь фильтры индустрии массмедиа,превратиласьвтотальнуюсимуляцию,нечтоподобноесофистическому спору, виртуальному фехтованию, в котором участники вовсе не озабочены достижением истины, ввиду ее отсутствия, а также не стремятся убедить друг друга в чем-либо, ибо понимают, что это невозможно. Цель здесь состоит в том, чтобы любыми путями создать видимость достижения поставленных задач, или, точнее, заявленных задач, затем с помощью пиаровских техник создать видимость убеждения наблюдателей, так называемой «общественности». И достижение этой видимости осуществляется не только и не столько с помощью действия ракет и самолетов, а посредством текстов, произносимых с экранов телевизоров и напечатанных в газетах, – войну пытаются выиграть теми же средствами, что и предвыборные кампании. По такой логике, победы и потери обретают онтологический статус лишь после того, как они «отражены» в СМИ, и в то же время факт освещения события сам по себе конституирует событие, независимо от того, имело ли оно или не имело место на самом деле. Зачем сбивать самолеты, если об этом можно просто сообщать, или же, наоборот, если не сообщать то вроде они и не сбиваются. И, если исходить из того, что образ войны формирует информация, существующая

врамках определенных дискурсивных практик, сформированных различными культурными традициями (в данном случае Восточной и Западной Европы), то неизбежно возникает головокружительная пропасть, в которой война становится недоступной для объективного понимания «вещью

всебе». А учитывая, что в «цивилизованном» обществе сам факт войны пытаются исключить из универсума социального бытия119, подменяя инкриминированное слово понятиями «миротворческая акция»120 или «защита демократии», то борьба против нее становится аморальной, так как оборачивается попыткой нарушить устои Запада. Не слишком ли много мистификаций и симуляций прикрывают смерть одних, и одновременно соблазняют на убийство других? Выходит, бесконечность интерпретаций оборачивается безграничностью зла? И через сколько уровней симуляции

нужно пропустить войну, чтобы превратить ее в виртуальное действо,

119Госсекретарь США М. Олбрайт в разгар бомбардировок не раз заявляла, что США

всостоянии войны с Югославией не находятся.

120Вспомним Р. Барта: «ВОЙНА – задача в том, чтобы отрицать ее. Для этого есть два средства: либо как можно реже о ней упоминать (самый распространенный прием), либо придавать ей противоположный смысл (прием более хитрый, и на нем строятся почти все мистификации идеологического языка). Слово «война» употребляется в смысле «мир», а слово «умиротворение» – в смысле «война». Барт Р. Мифологии. – М., 1996. – С. 181.

134

пикировку симулякров? Этот ряд риторических вопросов лишь фиксирует глубину проблемы слияния имиджевых технологий индустрии массмедиа и милитаристической политики.

Но одно ясно: война сегодня – не столько вооруженный конфликт, сколько информационные битвы, победа в которых, в сущности, и будет означать выигрыш кампании в целом. Краткий обзор последней войны в Югославии приводит к еще одному фактору, иллюстрирующему всесилие информации в конструировании, или, как в данном случае, сокрытии действительности. Хотелось бы обратить внимание на то, что защита Западным миром прав угнетаемых албанцев особенно цинично выглядит на фоне событий, происходящих в африканских странах, где вырезают друг друга и умирают от СПИДа целые народы и племена. После того, как исчезли колониальные режимы и вместе с ними европейское влияние, многие африканские государства впали в первобытное состояние «войны всех против всех». Во многом это связано с искусственностью границ, зачастую проведенных европейскими колонизаторами по «линейке», без учета национальных особенностей (еще одно последствие линеарного модернистского мышления) Но не в этом суть. Главное в том, что об этих проблемах никто не говорит, а не говорит потому, что не слышат. Нет информации и… из поля зрения исчезает целый континент, лишний раз подтверждая бодрийяровский тезис об утрате реальности в постмодернистском обществе. Собственно говоря, европеец всегда с трудом мог представить себе жизнь другого, и, как отмечал Р. Барт, негритянский мир глазами белого человека изображается сплошным кукольным театром, хотя и порою небезопасным121. А создаются такие образы действительности в результате осуществления дискурсивных практик, в которых сливается информация и власть. Приведенный пример показывает, как с помощью СМИ искажается, а затем и полностью исключается реальность, не укладывающуюся в привычные или же предпочтительные схемы.

Обратим внимание еще на некоторые феномены симуляции действительности, генерированные гибридом властных и массмедийных технологий. Классическим примером подмены знаком реальности будут различного рода рейтинги политических лидеров и партий, выстраивающиеся как результаты социологических опросов общественного мнения. Цель их ясна: отразить реальную политическую ситуацию в стране, выяснить, какое место занимает та или иная сила на политическом горизонте. Но на определенном этапе возникает такое положение дел, что объективные данные произведенных опросов начинают прогнозировать

121 Барт Р. Мифологии. – М., 1996. – С. 110.

135

результаты последующих опросов, в итоге само понятие «объективности» становится неуместным, а образ политической реальности начинает предвосхищать саму политическую реальность. Ситуация с рейтингами выводит на проблему ориентации реципиента СМИ в океане фактов информационной цивилизации. На самом деле, «проблемы» тут нет. Ориентация осуществляется с помощью вполне незамысловатых практик, и, заметим, вполне успешно. Так, иерархия ценностей выстраивается в зависимости от порядка новостей и величины газетных заголовков. Одному событию можно придать «тяжеловесность», наделив его статусом headline news, другое – отправить на периферию, и тем самым нивелировать его значение до минимума, про третье можно забыть вообще, и оно автоматически исчезнет из информационного универсума, а вслед за этим и вообще перестанет существовать. Нет информации – нет и факта; нет факта – нет проблемы.

И, конечно, апофеоз симулятивной мистификации действительности наблюдается в предвыборных технологиях. Здесь богатый эмпирический материал дает российская действительность. Чего стоит мощная предвыборная кампания, развернувшаяся в 1996 году в поддержку известных кандидатов, где в едином порыве доказать недоказуемое, а, точнее, убедить в невероятном, слились властные структуры, массмедиа, рекламный и шоубизнес, всевозможные релайтеры, имиджмейкеры и спичрайтеры. «Вся королевская рать» объединилась с целью создания виртуальной реальности, в которой мы «проголосуем сердцем». Почему-то вспоминается известный психологический опыт, когда группе детейдаваликашу,всемсладкую,аодномупересоленую.Последний,прослушав мнение своих «однокашников», ответил, что и его каша сладкая. Вот и большинство российских избирателей видя и зная, что «каша соленая» проголосовали за то, что «каша сладкая», причем твердо веря в это. И не стоит расценивать эти нашумевшие выборы как исключительный случай. Это объективное правило: «Нет такого обманутого вкладчика, которого нельзя было бы обмануть дважды». Отдадим должное тем политтехнологам, которые смогли блистательно провести эту историческую гонку – степень «симулятивной» эффективности и совершенства технологий есть критерий истины в постмодернистской действительности.

Вот и мода, в наше время ставшая индустрией, есть процесс воспроизводства социальной реальности в виде ее симуляции. В постмодернистской моде, как нигде, отношения между людьми принимают форму отношений между образами. В постиндустриальном обществе власть моды распространяется на всю социальную организацию. Однако, на наш взгляд, исходным пунктом здесь должно быть представление об ин-

136

дустрии моды. Если сто лет назад индустрия эксплуатировала моду, то теперь мода подчиняет себе индустрию и становится самодовлеющей сферой социальной жизни. Вообще говоря, мода перестает быть «зеркалом» общества. Теперь можно говорить о моде как процессе изображе-

ния общества, т. е. порождения его из образа-модели. Если в эпоху модер-

на модель представляла уже созданные реальные вещи, предназначенные для использования в реальной жизни, то теперь кутюрье и манекенщицы симулируют на подиуме те социальные роли, которые когда-то исполняли аристократия и богема. Телевизионный и журнальный мир моды представляет собой презентативные виртуальные референтные группы, для которых индустрия служит агентом распространения образов-моделей, тогда как в конце XIX – начала ХХ вв. реальные референтные группы служили агентами распространения вещей-моделей122.

Модный образец создается виртуально, не как вещь, а как образ. Эта ситуация аналогична той, что описывает Ж. Бодрийяр, говоря о приоритете моделей над реальностью. В мире моды симулируется процесс распространения через референтные группы современных образцов. Модели в журналах и телерекламе подаются не просто как вещи определенного размера, цвета, фактуры, а как желаемый образ социального статуса, семейного положения и т. д. Фотографы и дизайнеры озабочены не столько показом всех черт модели, сколько созданием вокруг нее виртуальной социальной среды. Новизна достигается (симулируется) следующим образом: опираясь на одну стереотипную модель, дизайнеры до бесконечности варьируют незначительные детали, чтобы создать впечатление неповторимости.

Примером может служить существующая сегодня мода на так называемую «индустрию наследия», то есть вещи и одежду, стилизованные под вещи и одежду той или иной минувшей исторической эпохи. Порой индустрия наследия может сыграть злую шутку с неопытными покупателями (чаще всего туристами): скажем, вы входите в маленькую сельскую лавку, в витрине которой выставлены свитера ручной вязки и разные привлекательные деревянные штучки. Но, идя дальше, вы вскоре выясняете, что под видом деревенской лавочки был замаскирован вход в большой многоэтажный магазин со множеством отсеков. Таковая же игра с подменами и мимикрией, что можно видеть на примере симуляции искусственных материалов под естественные. Или взять так называемые «biodegradables» – упаковки из особого пластика, который сам

122 Ятина Л. И. Мода глазами социолога: Результаты эмпирического исследования // Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. – Т. 1. № 2.

137

разлагается со временем наподобие органических веществ, что снима­ ет проблему ликвидации отходов. Чудесные свойства нового поколения экологических пластиков – обмен сущностей и выворачивание наизнанку понятий «естественное» и «искусственное», философская игра жизни и смерти – пленили изощренный ум даже такого мыслителя, как французский философ Ж. Деррида: в названии одной из его последних статей фигурирует «biodegradable» в качестве ключевой метафоры123.

Особенно склонны культивировать симулятивную индустрию наследия англичане, известные своим пристрастием к традициям. Не случайно в Британии вот уже четвертое десятилетие пользуется неизменной популярностью стиль Лоры Эшли – «сельские» платья из хлопчатой ткани в мелкий цветочек с пышными юбками средней длины. Это платье, хотя и приталенное, обычно бывает достаточно просторно, чтобы не стеснять фигуру, и сочетается с соломенной шляпкой или сумкой, туфлями на низких удобных каблуках. Женщина, одетая от Лоры Эшли, как бы стилизует себя под пастушку или садовницу, и даже если она работает в городской конторе, весь ее вид говорит окружающим: «Я в городе по необходимости, а душой – в деревне, на природе». Фирма Лоры Эшли выпускает также предметы для дома, косметику, выдержанные в едином «натуральном» духе124.

Погруженные в виртуальную реальность моделей и тенденций их смены, люди ведут себя в ней так, как будто это подлинная социальная реальность. Мода, поскольку она становится индустрией, есть процесс воспроизводства социальной реальности в виде ее симуляции. В

постмодернистском обществе социальной сущностью моды, концепци-

ей индустрии моды является симуляция, или изображение общества, интерпретация.

В эпоху постмодерна мода занимает необычайно привилегированное положение. Ускорение чистой дифференциальной игры означающих выступает в ней феерически ярко – возникает своего рода головокружение от утраты всякой референции. В знаках постмодернистской моды нет больше никакой внутренней детерминации, и потому они обретают свободу безграничных подстановок и перестановок. В итоге этой небывалой эмансипации они по-своему логично подчиняются правилу безумно-неукоснительной повторяемости. Так обстоит дело в моде, регулирующей одежду, тело, бытовые вещи, – всю сферу «легких» знаков. В сфере «тяжелых» знаков – политике, морали, экономике, науке,

123Вайнштейн О. Одежда как смысл: Идеологемы современной моды // Иностранная литература. 1993. № 7. – С. 228.

124Там же.

138

культуре, сексуальности – принцип подстановки никогда не действует настолько вольно. Эти различные области можно разместить в порядке убывающей «симулятивности», однако все они, пусть и в неравной степени, одновременно тяготеют к сближению с моделями симуляции, безразличной дифференциальной игры, структурной игры со смыслом. В этом плане можно сказать, что все сферы культуры постмодерна одержимы модой. Ведь в данной культуре мода может пониматься как самый поверхностный и самый глубинный из ее социальных механизмов, ибо она властно возвещает всем иным культурным сферам свой вклад. В индустриальной моде эпохи постмодерна означаемые «квазизнаков» ускользают, а ряды означающего безреферентны, они более никуда не ведут.

Различие означаемого и означающего в постмодернистской моде отменяется, подобно отмене в гермафродитизме различию полов. Ведь и пол в эпоху постмодерна разменивается в игре различительных оппозиций, и начинается какой-то грандиозный фетишизм, с которым связано особое наслаждение и особое отчаяние: завораживающая власть чистой манипуляции и отчаяние от ее абсолютной недетерминированности. По своей глубинной сути Мода внушает нам разрыв воображаемого строя вещей – строя референциального Разумаво всех его формах, хотя от такого разгрома разума, от такой ликвидации смысла (в частности, на уровне нашего тела – отсюда тесная связь моды с одеждой), от такой целесообразности без цели, которую являет нам мода, мы и можем получать удовольствие. Одновременно мы и глубоко страдаем от связанного с этим распада рациональности, когда разум попадает во власть простого, чистого чередования знаков.

Постмодернистская мода – это утверждение первичности формы относительно функции, способа репрезентации относительно объекта репрезентации. К моде как явлению эпохи постмодерна с полным правом можно отнести слова П. Бурдье, сказанные им о современной символической продукции в целом: «Сделать так, чтобы манера изложения стала важнее излагаемого, подчинить прежде чисто заказной сюжет (скажем, фасон. – Авт.) манере его изложения, чистой игре света, ценностей, форм, обуздать язык с тем, чтобы привлечь к нему внимание, – все это в конечном счете приводит к утверждению специфичности и незаменяемости продукции и ее производителя… Истинный субъект произведения искусства есть не что иное, как чисто художественный способ восприятия мира, т. е. сам художник, его манера и стиль, безошибочные признаки мастерства, которыми он овладел»125. С достижением практи-

125 Бурдье П. Рынок символической продукции // Вопросы социологии. 1993. № 1. – С. 53.

139

чески полной циркулируемости и обращаемости отношений культурного производства и потребления выполняются условия для того, чтобы развитие символической продукции (той же моды. – Авт.) приняло форму квазирефлексивной истории. Продукт бесконечного рафинирования форм, «чистое» искусство доводит до высшей степени тенденции, присущие искусству прежних эпох, подвергая объяснениям и систематизации принципы, свойственные каждому типу художественного выражения.

Строго говоря, любая мода, а мода эпохи постмодерна в особеннос-

ти,изначальносимулятивна,ибовнейэксплуатируетсяфундаментальное человеческое желание «не быть, но казаться». Еще И. Кант говорил, что мода основана на двух человеческих качествах: стремлении подражать и тщеславии. «Естественна склонность человека сравнивать себя в своем поведении с кем-нибудь более авторитетным, – писал он, – …и подражать его манерам. Закон этого подражания – [стремление] казаться не менее значительным, чем другие, и именно в том, при чем не принимается во внимание какая-либо польза, – называется модой. Мода, следовательно, относится к рубрике тщеславия, так как в [ее] цели нет внутренней ценности; точно так же она относится и к рубрике глупости, так как при этом имеется некоторое принуждение – поступать в рабской зависимости исключительно от примера, который дают нам в обществе многие». Таким образом,заключаетКант,мода,всущности,неделовкуса(ведьонаможет быть в высшей степени противной вкусу), а дело «…одного лишь тщеславия – желания принять важный вид – и соперничества, чтобы в этом превзойти друг друга» 126. Социолог Э. Гоффман, наблюдая пытливым взором за человеком в мире людей, также отмечал, что огромную, если не определяющую роль в повседневной жизни играет «искусство казаться» или техника «управления впечатлениями», производимыми на окружающих (impression management). Чем более сознательно мы используем верно отобранные и успешно опробованные приемы по созданию у партнеров необходимого нам впечатления, тем более эффективно мы будем действовать в данной «социальной ситуации» (физическом пространстве, в котором люди доступны друг другу для общения и подвержены взаимным манипуляциям) и тем более безболезненно получим желаемое127.

Тем самым следование моде сегодня не является только следствием тщеславия, стремления подражать и разновидностью глупости (хотя все это и ныне имеет место). В современной культуре быть модным – зна-

126Кант И. Антропология с прагматической точки зрения. 1798 / собр. соч. в 6 т. – М.: Мысль, 1963-1966. – Т. 6. – С. 489–490.

127См.: Кравченко Е. И. Мужчина и женщина: Взгляд сквозь рекламу. Социологические мозаики Эрвина Гоффмана // Социологические исследования. 1993. – № 2. – С. 118.

140