Историческая социология глобальные процессы

Глава 9. Перспективы глобального развития

«пробившей» ряды мировой элиты, в свое время стала возглавляемая им Российская коммунистическая партия (большевиков)1.

Далее, как утверждает Е. С. Ларина, элиты группируются в гетерархии2. В рамках их сетевых связей образуются различные обособленные группы, способные в зависимости от ситуации выстраиваться в иерархии – отношения господства-подчинения, которые являются организующим звеном гетерархий и обеспечивают их существование в мире. Так же как группировки глобальной элиты, выделяют гетерархии финансистов, корпоратократов, силовиков или гикономиксов. Внутреннее сотрудничество гетерархий сопровождается перманентной конкуренцией

иизменчивостью баланса сил под действием внутренних и внешних обстоятельств3.

По критерию деятельности Е. С. Ларина разделяет глобальную элиту на три группы. Однако нужно иметь в виду, что это деление довольно условно и допускает существование переплетений и смешиваний представителей разных групп между собой.

Первая группа – финансисты, которые в значительной степени не только владеют эмиссионными центрами, но и получают и контролируют львиную долю доходов глобальной экономики. К примеру, в США доля прибыли финансового сектора в общем объеме до Второй мировой войны составляла 10%, а в настоящее время – более 50%4. Господство финансистов в окончательном виде установилось во время перестройки в СССР и с тех пор только усиливалось.

Вторая группа – транснациональные компании реальной экономики, а также международные торговые компании. Эту группу часто называют корпоратократией. За последние 15–20 лет корпоратократия перешла на подчиненные позиции по отношению к финансистам. В условиях перманентного снижения темпов экономического роста на протяжении нескольких последних десятилетий, падения нормы прибыли

идействия мощных механизмов перераспределения доходов и инвестиций из реального сектора в финансовую систему этот сектор исчерпал внутренние стимулы и ресурсы развития. Его существование оказалось

1 См.: Там же. С. 69.

2 Гетерархия – «сложная адаптивная система, включающая сильные устойчивые сетевые (горизонтальные) связи и пластичные, динамичные организующие иерархии (вертикальные связи), чей конкретный состав зависит от внутренних факторов и изменений внешней среды. То есть в основе любой элиты, состоящей из группировок, лежат сетевые взаимодействия, обусловленные общим характером деятельности» (Ларина Е. С. Указ. соч. С. 76–77).

3 См.: Ларина Е. С. Указ. соч. С. 76–77.

4 См.: Там же. С. 74.

181

Историческая социология: глобальные процессы

подчинено глобальной финансовой элите и с точки зрения формирования инвестиций, и с позиций владения капиталом, и по критерию обеспечения спроса на продукцию.

Третья группа мировой элиты формируется вот уже 40 последних лет. Эта группа связана с высокими технологиями и четвертой промышленной революцией. Ее возникновение пришлось на начало «холодной войны» между СССР и США, когда государства стали вкладывать огромные ресурсы в научные исследования и новые производственные технологии, которые могли использоваться в военном и гражданском секторах экономики1. Благодаря государственной поддержке в США возникла Силиконовая долина. Государство обеспечило стартовый капитал венчурных фондов, дало заказы университетам, сформировало устойчивые производственные программы гигантам высокотехнологичной индустрии. Военно-разведывательный комплекс США дал толчок к развитию высокотехнологичных компаний в сфере информационных технологий, робототехники, биотехнологий и т.д.2

Таким образом, четвертая промышленная революция провоцирует усиление межэлитных столкновений, что способно вылиться в развязывание крупных войн. На современном этапе развития вооружений это может привести к противоборству с использованием широкого арсенала средств, включая технологии поведенческого и когнитивного воздействия, и, как следствие, к уровню разрушений и количеству жертв более масштабных, чем это было в двух минувших мировых войнах3. Сегодня цена ошибок и недальновидных решений значительно возросла, и это налагает несравненно более высокую ответственность за принимаемые решения и совершаемые действия на всех участников, вовлеченных в современные глобальные процессы.

Вопросы для обсуждения

1.Какие бы вы могли привести примеры, которые демонстрируют ослабление/сохранение нынешних позиций/усиление гегемонии США в современном мире? Каков ваш прогноз о будущем США в глобальном сообществе через 20–40–60 лет? «Подискутируйте» с И. Валлерстайном на эту тему.

2.Какие экономические, политические и социальные трансформации свидетельствуют о кризисе глобализма? Как вы полагаете, их вли-

1 См.: Ларина Е. С. Указ. соч.

2 См.: Там же. С. 75.

3 См.: Там же. С. 59.

182

c ="= 10.

c %K= ,ƒ= , vs ! ,%…= ,ƒ= ,

Обстоятельный анализ процессов глобализации, охвативших сегодня весь мир, и теорий, направленных на их объяснение, был бы неполным без краткого экскурса в проблематику регионализации, которую одни исследователи считают самостоятельным процессом, в чем-то альтернативным глобализации, хотя и порожденным ею, другие – частью или одним из проявлений глобализации как таковой.

Тема регионализации (или регионализма) обстоятельно рассматривается в социологии региона – сравнительно молодом направлении, первоначально возникшем в российской/советской социологии, а сегодня получившем широкое признание и распространение повсеместно.

š 43. l 2% % % , ! ,%…= ,ƒ =

В социологии региона основной (но не единственной) методологической перспективой является холизм, предполагающий в качестве исходной посылки рассмотрение социально-территориальной общности (общины) в качестве специфического коллективного субъекта, «единичного» социального актора, на которого с определенными оговорками можно распространить и подходы методологического индивидуализма, сложившиеся в рамках субъективной (экономической) социологии (теории сетей, рационального выбора, индивидуального всадника и др.).

Вместе с тем в современной западной социологии, рассматривающей регион как сегмент социальной сферы жизни общества и регионализм как процесс, сложился ряд методологических перспектив, основанных преимущественно на идеях немецкой исторической политической экономии (К. Маркс, В. Рошер, Б. Гильдебрандт, Г. Шмоллер, В. Зомбарт и др.). В настоящее время эти перспективы широко используются как зарубежными, так и российскими исследователями, причем для анализа не только глобальных, но и внутригосударственных региональных процессов (в том числе российских, которые, по сути, являются своеобразной калькой мировых).

Ф. Седербаум1, один из видных западных социологов, в ряде работ обращающийся к рассмотрению данных перспектив и являющийся со-

1 Söderbaum F. Towards a New Regionalism Theory: The Social Construction of the International Political Economy of Regionalization. Padrigu: Göteborg Univ., 2001; Söderbaum F. The Political Economy of Regionalism in Southern Africa. Göteborg: Göteborg Univ., 2002.

184

Глава 10. Глобализация vs регионализация

здателем одной из них, отталкивается в своих рассуждениях от концептуализации категорий «регион», «регионализация» и «регионализм». По его мнению, продуктивное использование данных перспектив в (экономической) социологии регионализма возможно лишь в том случае, если исследователь разделяет позицию автора, трактующего регион не как нечто данное, «естественное», существующее объективно, подобно материальному объекту, но как динамично становящееся (settings) в процессе социальной интеракции. Если исходить из утверждения, что нет «естественных» регионов, то необходимо признать, что они (по крайней мере потенциально) являются гетерогенными с нечеткими пространственными границами. Более того, так же как нация-государство, регион – это высокосубъективный феномен, являющийся специфическим продуктом дискурса, идентичности и когнитивных ресурсов, а в немалой степени и теорий регионализма.

Социально сконструированная природа регионов закономерно предполагает, что они политически спорны (оспариваемы). Почти всегда есть множество стратегий и идей по поводу конкретного региона, которые не совпадают, а нередко и противоречат друг другу. Соответственно, внимание исследователя-регионалиста должно быть направлено на то, как социальные, экономические и политические акторы понимают

иинтерпретируют идею региона и понятие «регионности» (regionness). С того момента как регионы стали политическими и социальными проектами, изобретенными человеческими акторами (государственными

инегосударственными), они могут, как и другие социальные проекты, потерпеть неудачу. Регионы могут быть уничтожены изнутри или извне теми же самыми силами, которые их создали. Это означает, что как конструирование, так и деконструирование регионов должно рассматриваться в одних аналитических рамках.

Что касается регионализма, то, по мнению Ф. Седербаума, в операциональном смысле он представляет собой тело (body) идей, ценностей

иконкретных целей, которые направлены на создание, рост или модифицирование запаса безопасности, богатства и других целей в конкретном регионе, или как тип мирового порядка. Регионализм в этом смысле обычно ассоциируется с формальной программой (и часто ведет к институционализации), он связывает различных агентов в один специфический проект, который ограничивается пространственно или социально, но не во времени1.

Внаиболее широком смысле регионализм означает движение от относительной гетерогенности (неоднородности) и недостатка коопера-

1 См.: Söderbaum F. The Political Economy of Regionalism in Southern Africa. Р. 5.

185

Историческая социология: глобальные процессы

ции по направлению к возросшей кооперации, интеграции, когерентности (согласованности) и идентичности в различных областях, прежде всего таких, как культура, безопасность, экономическое развитие и политика в конкретном кросс-национальном географическом пространстве. Это также предполагает элемент активности, стратегию регионализации, которая может проводиться как государственными, так и негосударственными акторами.

Регионализация (как система действий региональных акторов) может быть непосредственной причиной регионализма, но вместе с тем она же может объективировать уважение (либо неуважение) к региональному проекту и/или идеологии регионализма. Следует признать, отмечает Ф. Седербаум, что регионализация может возникнуть и непреднамеренно, без акторов, осознанно конструирующих регион, так же как риторика и идеология регионализма не всегда могут иметь большое практическое значение для конкретного процесса регионализации.

Во второй половине ХХ – начале XXI в. в западной социологии регионализма сложился целый ряд методологических перспектив, по-разному оценивающих регионы, регионализацию и регионализм. Ф. Седербаум разделяет их на два основных направления: рационалистическое и рефлективистское. Первое представлено главным образом методологиями неореализма, либерального институционализма, синтезом теорий неоклассической и неолиберальной региональной экономической интеграции, второе – подходом мирового порядка, новым регионализмом, синтезом нового регионализма и нового реализма1.

š 44. p= ,%…= ,“2, “*% …=C!=" …, ,““ %"=…, ! ,%…= ,ƒ =

44.1. m %! = ,ƒ

Неореализм все еще самый влиятельный подход к анализу международных отношений в целом. Его представители2 анализируют регионализм и генезис регионов как бы «извне-вовнутрь» (outside-in). Регионы характеризуются как специфические анархические системы, которые

1 См.: Söderbaum F. Op. cit. Р. 15.

2 Buzan B. People, States and Fear: An Agenda for International Security Studies in the Post-Cold War Era. Harvester: Wheatsheaf, 1991; Gilpin R. The Political Economy of International Relations. Princeton: Princeton Univ. Press, 1987; Waltz K. Theory of International Politics. Reading, Mass.: Addison-Wesley, 1979.

186

Глава 10. Глобализация vs регионализация

(на глобальном и/или региональном уровне) порождают государства, являющиеся унитаристскими и рациональными эгоистами, предрасположенными к конкуренции и конфликту. Регионы и регионализм, по мнению неореалистов, возникают в определенных обстоятельствах, – например, когда глобальное перераспределение власти открывает путь для кооперации или образования союзов по геополитическим соображениям (прежде всего, для того чтобы противопоставить силу одного государства или группы государств другому (другим) извне или внутри региона).

Центральным является утверждение неореалистов, что гегемон или «стабилизатор» (чаще всего это могущественное государство) может стимулировать появление региональной кооперации и региональных институтов различными путями. Неореалисты стремятся сконструировать генеральную теорию международной политики, основанной на идее могущества. Как утверждает в связи с этим К. Волц, «было бы… нелепо конструировать теорию международной политики на (примере) Малайзии и Коста-Рики»1.

Утверждения неореалистов о доминировании государственного могущества и государственно-центрическом утилитаризме подвергаются критике со многих сторон. Так, одно из возражений состоит в том, что теория неореализма основывается на избирательном прочтении опыта послевоенных США и/или обращении к Великобритании XIX в. Другой аспект критики акцентирует внимание на тезисе, что сила политики с точки зрения неореализма имеет тенденцию к воспроизводству самой себя и укреплению существующей структуры, так же как доминированию могущества. Поэтому данная теория и ее партикулярная проблематика, по мнению А. Вендта и Р. Кокса, это не просто социальная конструкция, она разработана для кого-то и для чьих-то (политических) целей2.

Один из неореалистов – Б. Бузан – бросает вызов его конвенциональному крылу и убедительно доказывает, что представители последнего слишком низко оценивают важность регионального уровня для международных отношений. Сформулированное им понятие «комплекс региональной безопасности (regional security complex)», определяемый как «совокупность государств, чьи интересы безопасности настолько

1 Waltz K. Op. cit. P. 72.

2 См.: Cox R. Approaches to World Order. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1996; Wendt A. Anarchy is What States Make of It: The Social Construction of Power Politics // International Organization. 1992. V. 46. No. 2. Р. 391–452.

187

Историческая социология: глобальные процессы

переплетены, что не могут быть рационально проанализированы или решены отдельно друг от друга»1, имеет глубокое, преимущественно позитивное попадание в поле исследования неореалистов. Однако этот тип анализа игнорирует такие фундаментальные вопросы, как, кому, для кого и для чьих целей возникает регионализм? Эта методологическая перспектива также основывается на преувеличении роли и значения государства в процессе регионализации. Например, комплексы безопасности описываются, по сути, как «миниатюрные анархии», а государства в довольно ортодоксальной манере представлены как раз и навсегда данные в интернациональной системе. Также Б. Бузан разделяет конвенциональное неореалистское утверждение, что сильные государства порождают сильные и «зрелые» регионы (сообщество «анархий»), в то время как слабые государства, находящиеся в поиске силы и безопасности, имеют тенденцию к порождению (региональных) конфликтов и «незрелых» регионов либо считаются такими слабыми, что вообще не могут сформировать регион. Неудивительно, что Западную Европу они рассматривают как пример первых, а, например, Африку – как вторых.

Таким образом, неореализм и с некоторой натяжкой теория комплексной безопасности основываются на утверждениях, которые делают их, по сути, партикулярными (частичными) перспективами, релевантными для одних регионов мира и нерелевантными для других.

44.2. k,K != …/L ,…“2,23 ,%…= ,ƒ

Группа теорий, которые можно условно объединить под общим названием «либеральный институционализм»2, ссылается на разнообразие соотносящихся между собой функционалистских и институционалистских концепций – как «старых», так и «новых», которые анализируют регионы по направлению как бы «изнутри–вовне» (inside–out) и с упором на институциональный аспект.

1 Buzan B. The Logic of Regional Security in the Post-Cold War World // The New Regionalism and the Future of Security and Development / Ed by B. Hettne et al. Basingstoke: Macmillan, 2000. P. 2.

2 См.: Haas E. Beyond the Nation-State. Stanford: Stanford Univ. Press, 1964; Keohane R. After Hegemony: Cooperation and Discord in the World Political Economy. Princeton; New Jersey: Princeton Univ. Press, 1984; The Political Economy of Regionalism / Ed. by E. Mansfield, H. Milner. N. Y.: Colombia Univ. Press, 1997; Mattli W. The Logic of Regional Integration: Europe and Beyond. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1999; Mitrany D. A Working Peace System. Chicago: Quardrangle Books, 1966 (first ed. 1946) и др.

188

Глава 10. Глобализация vs регионализация

Несмотря на ряд важных различий, эти теории имеют некоторые общие черты, прежде всего такие, как рационализм актора, плюралистические предположения, подобный либералам взгляд на государство (и общество), регулирующее влияние институтов и др. Функционализм

вданном контексте является в основном стратегией (или нормативным методом), направленным на строительство мира, сконструированного

всоответствии с предположением, что удовлетворение общих потребностей и функций может объединить народ через (across) государственные границы. «Функция предшествует форме», – утверждает Д. Митрани1, и кооперации следует сконцентрироваться на технических и базовых функциональных программах и проектах с ясно определенными секторами, без противодействия национальному суверенитету или существованию властных структур в каждой стране.

Неофункционализм, основываясь на функционалистском методе, противостоит базовому функционалистскому утверждению о раздельности политики и экономики. Его представители вводят утилитарную концепцию политического интереса, согласно которой, как отмечает, например, В. Меттли, «функция следует за интересом» и «безжалостный эгоизм сам по себе достигает цели»2. Неофункционалисты делают упор на намеренном замысле (deliberate design) институтов, которые являются самыми эффективными средствами для решения общих проблем. Они выступают инструментами для создания функционального, так же как и политического, избытка (spill-over) и в конечном счете ведут к изменению идентичности группы вокруг региональной единицы.

В1960-е годы неофункционализм приобрел широкую популярность, его даже называли парадигмой европейских сообществ. В нем видели модель региональной интеграции, которая должна была использоваться

вдругих частях мира, например, в Африке и Латинской Америке. Однако неофункционалисты ожидали слишком многого и слиш-

ком быстро. Они недооценили антиплюралистические, централистские и националистические ориентации своего времени, а также то, что их теория не имела сторонников у экзогенных и экстрарегиональных сил. Предположения неофункционалистов, как впоследствии оказалось, были ошибочными для Европы и еще более нерелевантными и вводящими в заблуждение в других регионах мира. Все это существенно огра-

1 Mitrany D. A Working Peace System. Chicago: Quardrangle Books, 1966.

2 Mattli W. The Logic of Regional Integration: Europe and Beyond. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1999.

189

Историческая социология: глобальные процессы

ничило глобальное применение современных функционалистских и институционалистских теорий.

Неолиберальный институционализм стал доминирующим в более либеральной парадигме, связанной с исследованием регионализма. Этот специфический подход иллюстрирует движение научной мысли по направлению к неореалистической парадигме, в конечном счете сливаясь с ней в неосинтез. Так же как их неореалистические товарищи, неолиберальные институционалисты разделяют идею анархической системы, в которой государства являются самыми важными акторами1. Государство, по их мнению, действует как посредник на межправительственном уровне, ограниченное лишь национальными политическими соображениями, фирмами и группами давления. Регионализм изначально мотивируется обеспечением товарами массового потребления, упразднением негативных проявлений взаимозависимости и неограниченными прибылями. Он изображается как неуклонно возрастающий процесс, позволяющий решать проблемы главным образом посредством деятельности его формальных и неформальных институтов. Таким образом, эффективный регионализм неизбежно должен быть более или менее институционализированным.

Слабостью этих утверждений является то, что регионализм редуцируется к процессу, имеющему в основном место в формальных государственных или субгосударственных региональных организациях, а не к формальным и неформальным институтам и нормам в широком смысле. Этот недостаток подчеркивается тем фактом, что региональные организации, особенно возникшие в Европе, преподносятся в качестве образцов (или рекомендаций) для других регионов мира. Т. Кристиансен так иллюстрирует этот фаворитизм: «В целом эти формы регионализма [в части мира] отличаются от европейской интеграции только в фокусировании [внимания] на экономических вопросах и опоре на очень низкую степень институционализации»2.

Отсюда следует, что регионализм в (Западной) Европе, по мнению сторонников данной перспективы, является многомерным и высоко институционализированным, причем не только дескриптивным (достигнутым в результате некоторой осознанной деятельности), но в значительной степени также прескриптивным (вытекающим из самой приро-

1 См.: Keohane R. After Hegemony: Cooperation and Discord in the World Political Economy. Princeton: Princeton Univ. Press, 1984.

2 Christiansen T. European and Regional Integration // The Globalization of World Politics: An Introduction to International Relations / ed. by J. Baylis, S. Smith. Oxford: Oxford Univ. Press, 2001. P. 517.

190