Девственницы самоубийцы. Роман

ку украсила безыскусная надпись: «В память

о сестрах Лисбон, дочерях этой общины».

Конечно же, на тот момент Мэри еще бы ла жива, но табличка никак не отмечала этот факт. Последняя из сестер Лисбон покинула больницу всего через несколько дней после того, как скамья заняла свое место. Мэри провела в палате ровно две недели. Доктор Хорникер даже не пригласил ее родителей посетить занятие групповой терапией, зная, что те не явятся. Он предложил Мэри тот же набор психологических тестов, который ра нее прошла Сесилия, но не обнаружил при знаков каких либо психических заболеваний вроде шизофрении или маниакально депрес сивного психоза. «Результаты показали, что она относительно свободно устанавливает контакт с окружающими и является уравно вешенным подростком. Разумеется, ее буду щее не представлялось мне безоблачным. Я рекомендовал ей длительную терапию, ко торая помогла бы совладать с перенесенной травмой, к тому же нам удалось поднять ее серотонин, и она совсем неплохо выглядела».

Мэри вернулась в пустой дом. Покинув мотель, это временное пристанище, мистер и миссис Лисбон разбили лагерь в своей спаль не. Мэри тоже получила спальный мешок. Мистер Лисбон, по понятным причинам сдер жанный в описании дней, последовавших за тройным самоубийством, мало что рассказал

341

нам о состоянии Мэри по возвращении домой. Одиннадцать лет назад, когда девочки были совсем малышками, семья въехала в этот са мый дом за неделю до прибытия контейнеров

свещами. Тогда им тоже пришлось жить в по ходных условиях, они спали на полу, дочкам читали сказки на ночь при свете керосиновой лампы, так что, как ни странно, воспоминания о тех временах ожили для мистера Лисбона в последние дни его пребывания в доме. «По рой, посреди ночи, я забывал обо всем, что случилось. Я выходил в холл, и на мгновение время поворачивало вспять. Мы только что приехали. Девочки снова спали в палатке, ко торую мы поставили для них в гостиной...»

Оставшись в одиночестве на исходе тех дней, Мэри лежала в своем мешке на жестком полу спальни, которую ей уже не с кем было делить. Это был старый фланелевый спальник

сохотничьим рисунком: ряд подстреленных уток над красными кепками охотников, из воды выпрыгивает форель с большим крючком во рту. Несмотря на летнюю жару, Мэри так застегивала мешок, что снаружи виднелась лишь ее макушка. Она поздно просыпалась, говорила мало и принимала душ по шесть раз на дню.

Снашей точки зрения, горе Лисбонов бы ло непереносимым, его глубина оставалась за пределами нашего понимания, и нас поража ли любые занятия, за которыми мы замечали

342

их на протяжении тех последних дней. Как они могли усадить себя за стол и есть? Или вечером выскользнуть на заднее крыльцо, что бы насладиться прохладой слабого ветерка? Как смогла миссис Лисбон посреди бела дня выйти, покачиваясь, из дома, пересечь давно не стриженный газон и сорвать цветок льви ного зева с клумбы миссис Бейтс? Она под несла его к носу, осталась, кажется, не удо влетворена ароматом, небрежно сунула цве ток в карман, словно использованный носовой платок, и вышла на улицу, щурясь на солнце без очков. Мистер Лисбон тоже каждый вечер, поставив автомобиль в тенек, открывал капот и сосредоточено разглядывал двигатель. «На до же чем то себя занять, — был комментарий мистера Юджина. — Что еще остается?»

Впервые за год Мэри прошлась по улице, чтобы попасть на урок вокала к мистеру Джес сапу. Они не договорились об этом заранее, но мистер Джессап не смог отказать ей. Он сел за рояль, проиграл две три гаммы, чтобы Мэри распелась, а затем сунул голову в ме таллическое мусорное ведро, чтобы пока зать, как оно резонирует с его натренирован ным вибрато. Мэри спела песню, которую они с Люкс репетировали в день, когда начались трагедии (это была песня молодых нацистов из фильма «Кабаре»), и мистер Джессап по считал, что выпавшие на долю Мэри невзгоды придали ее голосу глубину и печаль, не свой

343

ственные юности. «Она ушла, не оплатив уро ка, — добавил он. — То немногое, чем я мог ей помочь».

Лето вошло в самую силу; пролетел целый год с той поры, как Сесилия, вскрыв вены, выпустила в воздух ядовитые пары болезни. Утечка на заводе «Ривер Руж» подняла в озе ре уровень фосфатов, настолько уплотнив водоросли у поверхности, что те стопорили гребные винты. Наше чудесное озеро стало походить на пруд со стоячей водой, покрытый волнистым слоем зеленовато бурой накипи. Рыболовы бросали с берега камни, чтобы про бить там дыру, в которую затем закидывали удочку. Поднимавшийся от воды болотистый запах был ужасен, особенно по контрасту с элегантными особняками автомобильных промышленников, ярко зелеными теннисны ми кортами и праздничными павильонами, выраставшими на берегу всякий раз, когда в каком нибудь престижном колледже отме чали выпуск. Выпускницы едва сдерживали слезы: кому же приятно появляться в обще стве в год, который останется в памяти бла годаря, в основном, дурному запаху! О’Кон норы, впрочем, гениально вышли из поло жения, устроив в честь выхода в свет своей дочери Элис тематическую вечеринку «Уду шье». Гости явились туда в смокингах и про тивогазах, в вечерних платьях и шлемах астронавтов, а сам мистер О’Коннор надел

344

водолазный костюм для глубоководных по гружений: ему всякий раз приходилось от кидывать стеклянную маску, чтобы глотнуть свой бурбон с водой. В разгар вечеринки, когда Элис выкатила к гостям на установке «искусственное легкое», взятое по такому случаю напрокат в больнице имени Генри Форда (мистер О’Коннор входил в совет ди ректоров), стоявший в воздухе запах гние ния казался лишь пикантным дополнением к атмосфере общего веселья.

Как и многие другие, мы отправились на прием в честь Элис О’Коннор с единственной целью — поскорее забыть сестер Лисбон. Чер нокожие официанты в красных жилетах на полняли нам выпивкой бокалы, не осведомля ясь о нашем возрасте, и в свою очередь мы промолчали, увидев, как часа в три утра они загружали в потрепанный «кадиллак» ящики с оставшимся виски. В тот вечер мы поближе узнали девиц, никогда не помышлявших о том, чтобы свести счеты с жизнью. Мы накачали их вином, танцевали с ними до тех пор, пока они не начали валиться с ног, и выводили од ну за другой на отгороженную ширмой веран ду. Спотыкаясь на высоких каблуках, они теряли свои туфли, потом целовались с нами в темноте влажного вечера и ускользали за тем, чтобы в пристойном уединении, в кустах, исторгнуть из себя все съеденное и выпитое. Некоторые из нас придерживали своих спут

345

ниц за шею, пока их рвало, а затем протяги вали им пиво (прополоскать рот), и поцелуи возобновлялись. Девушки казались нам чудо вищами в своих одинаковых платьях, натяну тых на проволочные каркасы. На головах у них покачивались пирамиды уложенных во лос. Пьянея, целуясь с нами, засыпая на стуль ях, они спешили навстречу своим судьбам: колледжи, мужья, воспитание детей, смутное предчувствие неудач — иными словами, им предстояло жить.

На исходе вечеринки лица взрослых при обрели малиновый оттенок. Миссис О’Коннор вывалилась из кресла качалки, и ее широкая юбка на обруче задралась до самой шеи. Ми стер О’Коннор заперся в уборной с одной из подружек собственной дочери. В доме О’Кон норов в ту ночь побывала вся округа; здесь распевали песни старых времен под аккомпа немент облысевших музыкантов, бродили по коридорам в задней части дома, слонялись по пыльной детской и пытались прокатиться на давно не работающих лифтах. Поднимая бо калы с шампанским, люди повторяли, что ин дустрия начинает возрождаться и наша нация, наш образ жизни — вместе с ней. Гости вы ходили на улицу и брели к озеру по дорожке, размеченной над их головами пунктиром ве нецианских фонариков. В лунном свете водо росли на поверхности воды казались мохна тым ковром, а само озеро — гигантской го

34 6

стиной, вырастающей прямо из земли. Кто то упал в воду, его вытащили, и он лежал теперь на досках причала.

—Ну, с меня хватит, — выдавил со смеш ком неудачливый утопленник. — Прощай, жестокий мир! — Он вновь попытался со скользнуть в озеро, но его остановили дру зья. — Вы не поняли, — хохотал он. — Я под росток. У меня проблемы!

—Тише, — усовестил его женский го лос. — Тебя могут услышать.

Сквозь тесный островок деревьев можно было различить задний фасад дома Лисбонов, но света в окнах не было, — видимо, к тому времени электричество уже отключили. Мы вернулись туда, где продолжалось веселье. Официанты разносили маленькие серебря ные вазочки с зелеными шариками мороже ного. На танцевальную площадку был выне сен баллон с устрашающей надписью «Сле зоточивый газ»; из него струйкой вырывался безобидный дымок. Мистер О’Коннор тан цевал с Элис, и все вокруг пили за ее будущее.

Мы продержались до рассвета. Выходя на улицу, в липкие объятия первого похмельно го утра в своей жизни (череда сменяющих друг друга пустых белых кадров — находка, за минувшие годы затертая до дыр бездар ным режиссером), мы облизывали распухшие губы, пытаясь избавиться от вкуса женских поцелуев. В некотором смысле все мы уже

34 7

были женаты и разведены, и Том Фахим на шел в кармане брюк любовную записку, за бытую парнем, в прошлый раз бравшим на прокат его смокинг. Вылупившаяся за ночь мошкара все еще шевелилась в листве и во круг фонарей, тротуар чавкал у нас под но гами, словно мы шли по картофельным очист кам. Вдалеке, у дома Лисбонов, стоял фургон неотложки, с лихорадочно мигающим светом на крыше. Включить сирену не посчитали нужным.

Тем утром санитары появились на нашей улице в последний раз. Им казалось, они дви гались слишком медленно, и толстяк еще по шутил, что телевизионщики работают быст рее. К этому времени они столько раз побы вали в доме, что даже не постучали, а просто прошли направо (мимо ограды, которой уже не было) и далее, сперва на кухню (газ был выключен), потом в подвал (балка под по толком пуста) и, наконец, наверх. Во второй по счету спальне, в которую они заглянули, они увидели то, за чем сюда явились, — по следнюю из сестер Лисбон, в наглухо застег нутом спальном мешке, с полной пачкой таб леток снотворного в желудке.

На Мэри было столько косметики, что са нитарам казалось, будто над ней уже порабо тал визажист погребальной конторы, и это впечатление сохранялось до тех пор, пока они не разглядели, что помада на губах усопшей

34 8

и тени на веках были чуть чуть смазаны. В са мом конце Мэри испортила свой макияж, ви димо, случайно поцарапав лицо. На ней было черное платье и черная вуаль, что напомнило некоторым о вдовьем трауре Жаклин Кенне ди, и в этом был свой смысл: скорбная про цессия спускается по парадным ступеням, два санитара выступают в качестве носильщиков

всоответствующей случаю униформе, а взры вы праздничных петард, доносящиеся с озера, воскрешают в памяти торжественную стро гость похоронной церемонии национально го масштаба. Ни мистер, ни миссис Лисбон не вышли вслед носилкам, и это значило, что именно нам, в последний раз, выпало прово дить Мэри. В последний раз мы явились на зов и стояли теперь, вытянувшись по стойке «смирно». Винс Фузилли поднял и держал

вруке горящую зажигалку, как на рок кон церте. То был лучший Вечный огонь, какой мы только могли придумать.

* * *

Какое то время мы старались обойтись общепринятым объяснением, расценивавшим внутреннюю боль сестер Лисбон как явление эпохальное, явившееся из того же источника, откуда хлынул поток и других подростковых самоубийств, и каждая смерть была частью

349

одной общей трагедии. Мы пытались вер нуться к прежней жизни, пусть девушки по коятся с миром — но дом Лисбонов был оку тан неким призрачным ореолом, заставляв шим нас увидеть (стоило только взглянуть) то язык пламени, разбрасывавший искры по крыше, то чью то тень в одном из окон вто рого этажа. Многим из нас часто снились сестры Лисбон, во сне они казались более реальными, чем в жизни, и мы просыпались, веря, что запах духов, принесенный ими из потустороннего мира, впитался в наши по душки. Едва ли не ежедневно мы собирались вновь и вновь, чтобы пересмотреть добытые с таким трудом свидетельства, прочитать вслух что нибудь из дневника Сесилии (в то время особой популярностью у нас пользовалось описание Люкс, пробующей воду — не холод на ли? Она стоит на берегу, подняв ногу, по хожая на фламинго). В любом случае, мы все гда заканчивали эти чтения с чувством, будто пытаемся убежать в прошлое по тропинке, ве дущей в никуда, и с каждым разом все сильнее испытывали горечь разочарования.

Как нарочно в день самоубийства Мэри забастовка кладбищенских работников пре кратилась, после того как 409 дней суд разби рал их жалобы. Из за забастовки морги давно были переполнены, и тела, не дождавшиеся погребения, были отправлены прочь из штата на грузовиках рефрижераторах или самоле

350