Девственницы самоубийцы. Роман

Люкс с этим смирилась.

—По моему, дождь кончился, — сказа ла она.

—Пошли погуляем, — предложил Трип Фонтейн.

—Я лучше останусь. Скоро уже ехать об ратно.

—Мы будем поглядывать на машину. Без нас все равно не уедут.

—А мой папа? — спросила Люкс.

—Скажешь ему, что пошла убрать корону

вшкафчик.

Моросить действительно перестало, но воз дух был еще влажен, когда они пересекли ули цу и, рука в руке, вышли на бейсбольное поле, сырое после дождя.

— Посмотри на этот дерн, — показал Трип Фонтейн. — Именно здесь я сегодня и уло жил того парня. Перехват корпусом.

Они прошли отметку в пятьдесят, потом в сорок и вышли в концевую зону, откуда ни кто не смог бы увидеть их. Белая полоса, позд нее замеченная дядюшкой Такером, была сле дом от меловой разметки, отпечатавшейся на расстеленном плаще. Когда они занялись лю бовью, по полю порой скользили огни от ав томобильных фар, высвечивавших отметки на столбике. Спустя какое то время Люкс про изнесла: «Я всегда все порчу. Такая уж роди лась» — и начала всхлипывать. Рассказав нам об этом, Трип Фонтейн мало что смог доба вить.

201

Мы спросили, посадил ли он ее в такси, но Трип покачал головой. «В ту ночь я отправил ся домой пешком. Мне было наплевать, как она доберется. Я просто ушел». Немного по годя: «Это ужасно. Ну, то есть она мне нра вилась. Очень нравилась. Просто в тот момент меня затошнило от нее».

Что же до остальных ребят, то они провели остаток ночи, разъезжая по окрестностям. Проехали мимо «Маленького клуба», мимо «Клуба яхтсменов», мимо «Охотничьего клу ба». Они миновали центр, где витрины уже сменили приуроченное к Хэллоуину оформле ние на экспозиции в честь Дня благодарения. В половине второго, не в состоянии перестать думать о девушках, чье присутствие незримо наполняло салон автомобиля, они решили в по следний разок проехать мимо дома Лисбонов. Сделав краткую остановку, чтобы Джо Хилл Конли смог облегчить под деревом мочевой пузырь, промчались по Кадье стрит, вдоль ря да домиков, некогда служивших бараками для нанятых на лето рабочих. «Кадиллак» проско чил участок, где когда то стояло одно из самых крупных наших поместий, чьи фигурные сады давно уж были застроены домами из красного кирпича, с дверями под старину и громадами гаражей. Они повернули на Джефферсон стрит, проехали мимо военного мемориала

ивыкрашенных черным цветом парадных во рот усадьбы последних наших миллионеров

ив полном молчании приблизились к обита

202

лищу девушек, наконец то обретших реаль ность в их глазах. Здесь они увидели свет, зажженный в одной из спален наверху. Парки Дентон поднял ладонь, чтоб об нее по очереди хлопнули остальные. «В самое яблочко», — сказал он. Ликование, однако, длилось недолго. По одной простой причине: еще до того как машина остановилась у дома, парни уже осо знали случившееся. «Я задохнулся вдруг при мысли, что девчонки никогда в жизни больше не выйдут на свидание, — спустя годы расска зал нам Кевин Хед. — Старая кляча опять засадила их под замок. Не спрашивайте, как я это узнал. Просто понял, и все». Задернутые оконные шторы походили на сомкнутые веки, а брошенные клумбы придавали дому нежилой вид. Тем не менее в том окне, где еще горел свет, мелькнула чья то тень. Рука отодвинула штору, открывая взорам желтоватое пятно воззрившегося в уличную тьму плоского ли ца — Бонни, Мэри, Терезы или даже самой Люкс. Парки Дентон коротко просигналил (последняя безнадежная попытка), но едва к стеклу прижалась девичья ладонь, как свет в окне погас.

4

Через несколько недель после того, как миссис Лисбон превратила семейный очаг в тюрьму сверхстрогого режима, на крыше

203

дома впервые заметили занимавшуюся лю бовью Люкс.

Вслед за событиями на школьном балу мис сис Лисбон раз и навсегда затянула шторами окна на первом этаже. Отныне глазам откры вался лишь печальный театр теней, что разыг рывали в нашем воображении девушки узни цы. И пока дело шло к зиме, деревья во дворе сгорбились и сгустили тени, прикрыв собою дом, хотя их лишенные листьев ветви скорее должны были бы открыть его. Казалось, над крышей Лисбонов навсегда поселилось серое облако. Объяснения этому нет, за исключени ем сверхъестественного: дом оказался заперт со всех сторон, потому что так пожелала мис сис Лисбон. Небо потемнело, день пошел на убыль, так что вскоре мы оказались в непре ходящем мраке, единственным способом опре делить время в котором оставался вкус соб ственной отрыжки: по утрам отдающий зуб ной пастой, а по вечерам — тушеным мясом из школьного кафе.

Безо всяких объяснений сестры Лисбон пе рестали посещать занятия. Однажды утром они попросту не явились в школу, и назавтра тоже. Мистер Вудхаус поинтересовался, в чем дело, но мистер Лисбон, по видимому, вообще не имел представления, куда его дочери могли запропаститься. «Он все переспрашивал: „А вы не пробовали вернуться в класс попозже?“»

Джерри Берден подобрал комбинацию цифр на замке в шкафчике Мэри и обнару

204

жил там почти все ее учебники. «Изнутри все было оклеено почтовыми открытками. Дико ватый набор. Кушетки, диваны и прочее дерь мо в этом же роде». (На самом деле то были открытки из набора, изданного музеем при кладного искусства; на них, в частности, бы ли изображены бидермайеровское1 кресло и обитая розовым ситцем тахта в стиле чип пендейл2.) Тетрадки Мэри стопкой лежали на верхней полке, и на каждой — название нового замечательного предмета, изучить ко торый у нее не было ни шанса. На страницах «Истории Америки», среди беспорядочных заметок, Джерри Берден наткнулся на бег лый рисунок: девочка с косичками сгибается под тяжестью огромного булыжника. У нее надуты щеки, а из округленных губ вырыва ется пар. В одном из облачков этого пара стояло густо обведенное слово «Давление».

Принимая во внимание грубое нарушение комендантского часа со стороны Люкс, многие предсказывали, что дома у Либсонов закрутят гайки, но мало кто предполагал, что меры ока жутся такими жесткими. Когда спустя многие годы мы говорили с миссис Лисбон, та под

1 Бидермайер (нем.) — историко художествен ный стиль, сложившийся в 1815–1848 годах в Гер мании и Австрии; прослеживается в живописи, гра фике, оформлении интерьеров, мебели, росписи фарфора и стекла.

2 Чиппендейл (англ.) — стиль английской мебе ли XVIII века.

205

черкнула, что принятое ею решение отнюдь не было карательной мерой. «В тот момент посещение школы моими дочерьми только усугубляло и без того скверную ситуацию, — заявила она. — Никто из детей не желал даже разговаривать с ними. Кроме, пожалуй, маль чиков, и я вполне догадывалась, что этим хищ никам нужно. Девочкам следовало побыть одним, кому это знать, как не матери? Я ду мала, посидев дома, они быстрее исцелятся». Наша беседа с миссис Лисбон вышла недол гой. Мы договорились встретиться на авто бусной станции в поселке, где она теперь про живает, потому что только здесь можно было выпить кофе. У нее болели суставы на паль цах, а зубы заметно поредели. Трагедия не сделала ее более открытой, фактически придав ей непостижимую стойкость человека, стра давшего больше, чем это можно выразить. В любом случае, мы хотели поговорить имен но с ней, хотя бы потому, что, казалось, она лучше, чем кто нибудь еще, понимала причи ны самоубийств — ведь она приходилась де вушкам матерью. Но она сказала нам только: «Это и есть самое страшное. Я не знаю. Та ковы все дети. Покинув материнское лоно, они становятся чужими людьми». Когда же мы поинтересовались, отчего она так и не при шла на собеседование, на которое их с мисте ром Лисбоном столь настойчиво приглашал доктор Хорникер, миссис Лисбон не на шутку

20 6

вспылила. «Этот докторишка хотел свалить всю вину на нас. Он считал, что во всем надо винить меня и Ронни». В этот момент к стан ции подкатил автобус, и со стороны платфор мы № 2 в кафе просочилось облачко угарного газа, окутав стойку с жареными пончиками. Миссис Лисбон объявила, что ей пора идти.

Вырвав девушек из школьного окружения, она не остановилась на достигнутом. В сле дующее воскресенье, вернувшись домой после жаркой проповеди, выслушанной ею в цер кви, она приказала Люкс уничтожить все имеющиеся у той пластинки с рок музыкой. Миссис Питценбергер (случайно оказавшая ся свидетелем этой драмы: она занималась уборкой в своем доме по соседству) слышала яростный спор. «Сейчас же!» — повторяла миссис Лисбон, тогда как Люкс требовала объяснений, выставляла свои условия, а затем попросту разрыдалась. Сквозь окно наверху в холле миссис Питценбергер видела, как на против Люкс ворвалась в свою спальню, что бы вскоре вернуться со стопкой картонных коробок. Они были тяжелыми, и Люкс спу стила их вниз, будто с горки, прямо по сту пенькам лестницы. Казалось, она сейчас пу стит их разом, и они просвистят вниз, будто санки. Но всякий раз Люкс хваталась за ко робку, когда та готова была рассыпаться. Миссис Лисбон уже растопила камин в го стиной, и Люкс, не переставая беззвучно пла

207

кать, стала бросать свои пластинки в огонь, одну за другой. Мы так и не узнали названий альбомов, бесславно погибших в этом ауто дафе, но, очевидно, Люкс поднимала одну пластинку за другой, тщетно призывая мис сис Лисбон сжалиться хотя бы над какой нибудь из них. Поднявшийся смрад вскоре стал невыносим, а расплавленный винил залил решетку для дров, так что миссис Лисбон ве лела Люкс прекратить ритуал сожжения (остальные пластинки она выбросила вместе с мусором, скопившимся в доме за неделю). Тем не менее Уилл Тимбер, покупавший в это время ружье дробовик, уверял, будто запах горелого пластика чувствовался даже в «Ми стере Z», оружейной лавке на Керчевал стрит.

В течение нескольких недель мы вообще не видели девушек. Люкс никогда больше не го ворила с Трипом Фонтейном, да и Джо Хилл Конли не позвонил Бонни, хоть и обещал. Миссис Лисбон отвезла дочерей к бабушке, чтобы выслушать совет собственной матери, повидавшей на своем веку всякого. Когда мы позвонили ей в Росуэлл, штат Нью Мексико, куда она переехала, сорок три года безвылаз но прожив в старом одноэтажном домике, старушка (миссис Лима Кроуфорд) не стала отвечать на вопросы, касавшиеся ее роли в на казании сестер, может быть, из за старческо го упрямства, а может, из за того, что в ее слуховом аппарате, подхватившем гудение

208

телефонной линии, раздался свист. Впрочем, она все же поделилась с нами историей соб ственной несчастной любви, имевшей место около шестидесяти лет тому назад. «Это нель зя превозмочь, — сказала она. — Но в итоге попадаешь туда, где прошлое уже не беспоко ит, как бывало». И перед тем как повесить трубку, добавила: «У нас тут стоит отменная погода. В свое время я бросила лопату и тяп ку, перебралась сюда, и не жалею. Лучший поступок моей жизни».

Тусклый старческий голос оживил для нас ту сцену: пожилая женщина за кухонным сто лом с туго накрученной чалмой на редеющих волосах; в кресле напротив — миссис Лисбон с поджатыми губами на угрюмом лице; вокруг них — четыре раскаявшиеся грешницы с опу щенными долу головами перебирают в пальцах попавшиеся под руку фарфоровые безделуш ки. Что они чувствуют или чего ждут от жиз ни, неважно — это вовсе не подлежит обсу ждению. Существует лишь неуклонная после довательность старшинства (бабушка, мать, дочери), а двор за домом и мертвый неухо женный сад пусть мокнут под струями дождя.

По утрам мистер Лисбон продолжал ездить на работу, а его семейство в полном составе посещало церковь по воскресеньям — но ни куда больше, пожалуй, они не выбирались. Дом Лисбонов окончательно скрылся в миаз мах погибающей от удушья юности, и даже

20 9

наши собственные родители стали замечать, каким же сумеречным и нездоровым, почти нежилым он стал. По ночам у дома стали со бираться еноты, привлеченные тяжелыми за пахами, и никто уже не удивился, обнаружив поутру трупик одного из них, задавленного случайной машиной при попытке бегства из мусорного бака Лисбонов. Как то раз мистер Лисбон расставил по всему крыльцу дымовые шашки, испускавшие тяжелый серный дух. Прежде с такими устройствами не сталкивал ся никто, но ходили слухи, будто шашки как раз и предназначены для отпугивания енотов. И тогда, с наступлением первых заморозков, люди стали замечать на крыше дома Люкс, деловито совокуплявшуюся с безликими пар нями и мужчинами.

Признаться, поначалу сложно было сказать, что там происходит. Недоступное, далекое те ло корчилось на крыше, поводя обеими руками по плиткам шифера, подобно ребенку, рисую щему на снегу ангелочков. Лишь потом, когда глаза уже привыкали к полутьме, можно было различить еще одну, более темную фигуру, порой в униформе работника закусочной, по рой украшенную разнокалиберными золотыми цепями, а однажды — в скучном сером костю ме бухгалтера. Далеко не сразу мы различили из окошка на чердаке Питценбергеров, сквозь ветвистые руки голых вязов, лицо Люкс, за вернутой в шерстяное одеяло и покуривавшей

210