Банджо. Роман без сюжета

получишь деньги — пусть отпускает ее на все четыре стороны.

Но Имбирёк, единственный из них, кто был в состоянии вразумительно изъясниться по-французски, отказался идти на поиски полицейского.

—Дайте дерьму существовать, — сказал он. — Оно всё равно скоро окажется в сточной яме. А когда с ним

разделаются канавные акулы, то передадут дальше, в море, родичам.

Белочка уговорил Талуфу пойти вместе поискать полицейского. «Не обязательно ее упекать за решетку. Вернешь деньги, и баста».

Они отыскали полицейского и потащили к Имбирьку на переговоры. Имбирёк всё перевел, но отправляться на поиски девицы они с Мальти не желали.

—Распугаете всех канавных акул, — потешался Имбирёк.

—Не дожд’тесь, — заявил Мальти. — М’ня вся эта м’люзга не ‘нтересует. Я личн’ стою се, про ‘ыншую матьемантику кум’каю.

—Золотые твои слова, — зааплодировал Имбирёк. — Высшая математика здесь заключается в допущении цикличности ситуации. Вот если бы ты, Белочка, был сейчас на месте той шлюхи…

—Ты, мудозвон гребаный, язык без костей, — выругался Белочка. — И я еще, по-твоему, должен себя на ее место ставить? Думаешь, раз я на пляже оказался, то

яи делать всё буду так же, как ты? Сам себя ставь на ее место!

Он ушел вместе с Талуфой и полицейским. Он знал дом в одном из верхних переулков возле

Бомжатника — там и жила алжирская девушка. Они вытащили ее из постели. Перерыли всю комнату. Ничего не нашли. Она притворялась, что озадачена их нашествием, и притом весьма неприятно. Она ушла от Талуфы, уверяла девица, потому что тот уснул!

Белочка уговаривал Талуфу, что девицу надо взять под стражу, но Талуфа отказался и попросил полицейского оставить ее в покое.

Когда они вернулись на набережную к Имбирьку и Мальти с пустыми руками, Имбирёк уселся прямо на тротуар и заунывно протянул:

—А я так и знал, что вы ни шиша не найдете. Если девка сматывается, то уж бабло-то она сбагрит сутенеру,

атот перепрячет где надо.

—Я пошел к себе в гостиницу, — сказал

Талуфа. — Устал.

Рассвет только приподнимал вуаль ночи над лицом Канавы, окрашивал тени серебристо-голубым, высвечивал угрюмые фасады борделей и бистро, серый гранит Мэрии, рыбный рынок, рыбацкие ялики, плывущие еле-еле прогулочные кораблики. Только над каталанскими банями горизонт уже залился красновато-рыжим румянцем. Мягкий ветерок, точно мановение чаячьей стаи, грациозно, наискосок вплывал в угловатые объятия обнесенного стеной Старого порта.

—Пойдем-ка на волнорез отоспимся, — сказал Имбирёк

изевнул.

X.Истории

Пляжная компания сидела в сенегальском кафе. Было за полдень, дождило. Рэй пытался раскачать кого-

нибудь из сенегальцев на истории — вроде сказок о Братце Кролике или вест-индских — об африканских зверях.

Но сенегальцы не желали ничего рассказывать. Банджо прямо объявил своим, что Рэй — чернокожий писатель; сам он очень гордился таким другом. А сенегальцы узнали об этом от Денгеля и с тех пор относились к Рэю немного подозрительно: наверное, опасались, что он выставит их на посмешище, будет ехидничать над их жизнью — мол,

по сравнению с американскими неграми они сущие дикари, карикатура.

У самого же Рэя не было привычки походя бряцать собственными литературными наклонностями, выставляя их напоказ в повседневной жизни — жизни, которую любил вбирать каждой клеточкой; опыт научил его, что в большинстве своем обычные люди, как и необычные,

страшась или, напротив, надеясь превратиться в литературных героев, в присутствии писателя начинают вести себя неестественно, пытаются предстать в той или иной роли. Дело было не только в скромности — просто, отказавшись от писательской «таблички», он сам куда свободнее наслаждался жизнью. В мире красующихся друг перед другом павлинов — там «табличка» вполне могла сослужить хорошую службу, это ему давали понять не раз. Но здесь совсем другое дело. Когда он оставался один и садился за работу, то погружался в какое-то безотчетно-счастливое состояние — и таким же невыразимым счастьем наполнялась его жизнь, когда он был просто одним из этих парней, играючи

справляющихся и с работой в доках, и с обильными возлияниями. Банджо был уверен, что остальные отнесутся к писательству Рэя так же легко, как он сам относился и к этому, и ко всему остальному. Но вот насчет Лопуха, например, он ошибся.

—То есть ты хочешь сказать, что напишешь про то, как парни нашей расы живут вот этой всей здешней канавной жизнью, а потом опубликуешь? — говоря о неграх, Лопух старался не использовать слова «негр» или «черный»,

аговорил «мужчины нашей расы», «женщины нашей расы» или просто «наша раса».

—Ну да, — отвечал Рэй. — В Канаве самое

интересное — это как раз жизнь черных ребят.

—Но белые уроды твою писанину используют против нашей расы!

—Пусть белые уроды идут на хрен, и ты с ними.

Япекусь о нашей расе не меньше тебя. Мне ненавистно то, как белые помыкают ею, плюют на нее, потому что это прекрасная раса, полная любви к земле. И если надо за нее драться, я буду драться, но если я пишу историю — она будет такая, какие мы сами — черные, коричневые, белые, и я буду рассказывать ее ради нее самой. Вы можете слушать, а можете не слушать — если я настоящий рассказчик, то мне вообще до лампочки, какого цвета лица у тех, кто слушает, и у тех, кто не слушает: я просто нащупаю связь с первыми и буду рассказывать им. Пойми, Лопух, хорошая история — неважно, кто ее рассказывает и кто внимает рассказу, — она, как драгоценная руда, может найтись в любой земле — в Европе,

в Азии, в Африке или в Америке. Миру нужна руда — и он посылает тысячи мужчин завоевывать месторождение,

драться, копать, умирать за него. И точно так же, кровью

ипотом, миру достается его собственная история.

—Всё так. Но в Канаве-то что такого драгоценного, чтоб об этом писать?

—Много чего. Я-то здесь — и хочу применить

на практике присловье белых людей: «Надо возделывать свой сад»33.

—Только грязь разведешь. — Лопух с комическим отвращением, как от чесотки, наморщил нос.

—Из грязи много чего хорошего получается: сталь

изолото, жемчуг и редкие камни, которые так необходимы для счастья вашим милым подружкам.

—Почему бы тебе не писать про тех мужчин и женщин нашей расы, которые в Париже занимаются настоящим делом?

—Я же не репортер «Негритянской прессы». И потом, где парижские негры, а где я — мне за ними угнаться не по карману. Они народ светский и наверняка предпочли бы обзавестись светским жизнеописателем, вроде месье Поля Морана.

—Нечего насмехаться над светскими людьми нашей расы, коли сам не принадлежишь к их числу. Они молодцы. Они всем людям нашей расы показывают, как можно жить по-человечески.

—Не могу с тобой согласиться. Говорят, лучшее негритянское «общество» — в Вашингтоне. Я там бывал и видел государственных служащих, учителей,

33 В оригинале Рэй цитирует речь Букера Т. Вашингтона («Опустите ведро там, где находитесь»), но по-русски герой предпочел обратиться к повести Вольтера «Кандид, или Оптимизм».

их жен — сбились в кучку и называли себя «высшим классом». По роду они все были что-то среднее между тобой и белыми. Женщины носили дорогие платья, и я так

ине понял, с чего вдруг все эти негры должны считаться «высшим классом» — то ли из-за этих самых платьев, то ли из-за светлого цвета кожи, то ли благодаря своим учительским или административным талантам. У меня на родине тоже были негры «высшего класса»» — но так у тех были большие деньги, недвижимость, могущество. Не как в кинематографе, всё без обмана. А учителя

иклерки к таким даже не совались — вот уж посмешище бы вышло… Если бы я писал о тех «светских неграх», которых ты имеешь в виду, у меня получился бы фарс.

Бог ты мой! Отлично помню, как еще в Америке, в колледже, эти негры, явившиеся за образованием, становились мне поперек горла со всеми этими разговорами

о классе, разговорами без конца. И смех и грех. Да едва ли хоть у одного из них, этих дурачков с занозой «высшего класса» в башке, не нашлось бы ближайшей родни — брата или сестры, — совершенно темных, невежественных шоферов, дворецких, горничных; а то и матери, которая расплачивается за этот самый колледж, горбясь над лоханью.

Может, тебе кажется, что для негритянского сообщества полезно это дуракаваляние, участие в худшем из всех дешевых маскарадов, — а мне вот нет, не кажется.

Я сыт классом по горло. От белого мира несет тухлятиной, он катится ко всем чертям.

—Но ведь ты негр — так не лучше ли для расы, чтобы твои писания могли оценить лучшие из негров?

—Лучшие из негров — это не негритянское сообщество. Я не для них пишу, и не для негров-мальчиков

на побегушках, и не для пуритан — друзей цветных, не для негрофобов и не для негрофилов. Я пишу для людей, которые в состоянии переварить настоящую историю —

иплевать хотели на то, из-под чьего пера она вышла.

—Мне всё равно, брат, — сказал Лопух. — Я от имени расы говорю, а не от своего собственного, сам-то я никогда в эти Соединенные Гады не вернусь.

—Как ты сказал? — Банджо аж взревел от хохота,

ибар содрогнулся.

—Ты слышал, — Лопух ухмылялся и весь трепетал, довольный собственным остроумием.

—Да ладно, Лопух, с ума сойти! — вскричал Рэй. — Ты где такое услышал? Неужто сам придумал?

—Конечно, сам, — гордо отвечал Лопух. Соединенные Гады. Этот образ поразил воображе-

ние Рэя; перед ним возникло ужасающее видение: полосы на американском флаге превращаются в извивающихся змей, а звезды — в смертоносные, полные яда головки, которые вот-вот рванутся и ужалят несчастного черного человека, корчащегося в этом клубке.

—Да уж, такое географическое открытие будут помнить, — заметил Имбирёк.

—А как всё-таки насчет историй? — поинтересовался Банджо. — Что, эти каннибалы не рассказывают ничего?

Рэй пнул его по ноге и зашептал:

—Гляди, как бы хозяин тебя не услышал. Напросишься на скандал — и весь вечер будет испорчен: сам же знаешь, времени у него на тебя — вагон и тележка.

Банджо презрительно хрюкнул.

—Слушай, приятель, мне эти придурки, которым лишь бы отмолчаться, — до одного места. Мне самому есть что

рассказать про себя, без прикрас, и мне плевать — хоть издавай это в Книге Жизни34 и вручи ее Большому Массе, чтобы было о чем помолиться.

—Стыда у тебя нет, чего говорить о расовой гордости — ты и не понимаешь, что это такое, — сказал Лопух.

Разжалованный сенегальский сержант поведал совершенно несусветную историю о том, как в Сирии обстрелял казармы, убил белого солдата и сбежал в Турцию на коне какого-то офицера. Оттуда он вел переговоры со своим капитаном, который в конце концов позволил ему вернуться, пообещав, что дело обойдется без суда и наказания. На лицах слушателей, всех до одного, сияли улыбки, исполненные вежливого скепсиса. Сержант весело огляделся и воскликнул: «Не верите мне, а? Не верите!»

Ирасхохотался.

—А я расскажу вам одну африканскую сказку, у меня на родине все ее знают, — сказал Рэй.

Однажды давным-давно в хорошеньком домике среди цветущего сада жила-была женщина. Во всём краю не было домика краше и сада лучше. Женщина была очень старая, незамужняя, но крепкая, свежая. А с нею в помощницах жила хиленькая такая девушка. Люди говорили — внучатая племянница. И еще они говорили — мол, околдовала ее бабка и забрала себе молодость и силу.

Сиротой девушка осталась еще в детстве — мать умерла и оставила ее на воспитание бабке. У девушки на горле было красное пятнышко,

34 См. Откр. 20:12, 21:27.

махонькое-премахонькое, — это мать сделала ей такую татуировку: на счастье. Вместо краски она использовала кровь крокодильего сердца, и покуда пятнышко остается на шее — значит, не изменят девушке ни красота, ни молодость, ни удача, а сама она даже и хотеть ничего не будет. Когда же

мать девушки умерла, бабка нашептала наговор и переманила пятнышко на шею к себе.

Перед смертью мать обещала девочке, что та выйдет замуж за сына вождя из другой страны.

Икогда сын вождя вошел в возраст, умершая мать явилась ему во сне и рассказала, что сделала бабка с ее дочерью.

Великий Бог-Колдун вернул духу умершей матери ту силу, которой она обладала, когда была среди живых. И она превратила юного вождя в прекрасную птицу с разноцветными перьями,

и полетел он к хорошенькому домику в цветущем саду. Он трижды облетел вокруг дома, постучал клювом в дверь и, когда хилая девушка открыла, влетел в комнату к спящей бабке, выклевал у нее с горла красное пятнышко и был таков.

То-то перепугалась бабка, когда проснулась и увидала, как сморщилась, скукожилась, поседела! Она глянула себе на шею — пятнышка как не бывало. Она обвинила девушку в воровстве.

А девушка сказала, что не прикасалась к пятнышку. Бабка сказала: что ж, тогда я испытаю тебя водой.

Иотвела девушку к Сухой реке. Она вытолкнула

ее на середину русла, а сама осталась на берегу и принялась колдовать.

А девушка тем временем жалобно пела:

Бабушка, бабушка, я не виновата, Бабушка, бабушка, я не виновата, Бабушка, бабушка, я не виновата, Вода, не тронь меня!

А бабка отвечала ей:

Внучка, кто ж тебя винит, Внучка, кто ж тебя винит, Внучка, кто ж тебя винит, Вода, хватай ее!

Вода поднялась до самых девушкиных лодыжек. И снова она пела, а бабка ей вторила. Вода поднялась до колен. Они пели. Вода поднялась до пояса. Девушкина песня слышалась всё слабее. А бабкина — всё громче. Вода дошла девушке до груди. Она пела дрожащим голосом:

Бабушка, бабушка, я не виновата, Вода, не тронь меня!

А бабка отвечала:

Вода, хватай ее!

Вода добралась до горла девушки, и бабка громко завизжала, извиваясь всем своим сморщенным телом, точно черная змея:

Вода, хватай ее!