Банджо. Роман без сюжета

мы в Америке, с этими нашими очень и очень приличными окладами, — мы понятия не имеем, что такое ценность денег или экономия, в том смысле, в каком понимает всё это средний европеец. А это ведь совсем другое дело. В общем, я хочу сказать, что тот случай в Тулоне многому меня научил. И это придало мне веры в себя и свои силы.

—Я тебя понимаю, — сказал один из матросов.

—Неужели? — удивился Рэй.

—По-разному ведь можно увериться в своих силах — что человеку, что целой расе.

Когда парни вернулись на Биржевую площадь, их вдруг окружила толпа размалеванных молодых людей, которые, взявшись за руки, принялись водить хоровод, непристойно кривляясь и выкрикивая какую-то и вовсе похабщину — ни дать ни взять волшебный народец из какой-нибудь сказки.

—Ты их в дверь, они в окно! — засмеялся Рэй. — Британско-Американскому бару ничего не досталось!

—Глубоководные рыбки у нас тут так

иразвлекаются, — прокомментировал Банджо. — Что ж, не совсем, значит, пропащий пока этот город!

—Им бы тоже следовало раздать желтые карточки, — сказал сенегалец.

—Pourquoi? — спросил Рэй.

—Pour la sante publique, comme les filles. Et voyez, ils sont toujours en concurrence avec eux. Ce n’est pas juste53.

53 — Почему это?

— Ради общественного блага — так же как и девкам. Они же, понимаешь ли, с ними конкурируют. Несправедливо получается (франц.).

Рэй рассмеялся.

— В математике жизни не существует ни справедливости, ни равенства, старина. Это мир мужчин,

я бы даже сказал — белых мужчин… Ну а мужчина — он и есть мужчина.

Из Британско-Американского бара рука об руку вывалились два моряка в съехавших набекрень белых фуражках и еле-еле побрели на заплетающихся ногах через площадь, распевая во всё горло, точно болельщики на стадионе: «Мы американцы… Мы американцы…»

Когда парни вернулись в Африканский бар, народу там было видимо-невидимо. В нагретом пахучем воздухе серыми клоками висел дым. Под ними восседал пианист,

иинструмент поплевывал нотами недавно добравшегося до Марселя «Чарльстона»; а мартиниканцы, мадагаскарцы

исенегальцы, а еще, словно редкие светлые вкрапления

в темной массе, белые солдаты или рабочие танцевали друг с другом или с канавными девчонками.

Какой-то сенегалец с перевязанным запястьем, притиснувшийся к стойке, обратился к вошедшим Банджо и его друзьям:

—Эгей! Видали американского моряка?

—Видал хренову уйму, да только мне дела нет до них, — отозвался Банджо. — Что у тебя с рукой?

Сенегалец рассказал им, как в бистро на Жольет, где танцевали и веселились цветные и белые из квартала, ворвалась целая банда американских моряков и попыталась всех разогнать. Ему вывихнули запястье, но он в долгу

не остался: хорошенько приложил того моряка головой, так что рассек тому лоб и вырубил начисто.

—И чем дело кончилось? — поинтересовался Банджо.

—Полиция заявилась как раз в ту минуту, когда хозяин достал револьвер.

—Господь всеблагой, — затянул Банджо на манер негритянского проповедника. — Все мы погрязли во грехе, все мы, Господни дети, игрушки в руках дьявола,

но Господи Боже, не приведи белому отребью путаться

уменя под ногами в этом городе.

Иони пошли танцевать.

XVI. Кино

Рэй познакомился со студентом с Мартиники, который был уверен: наивеличайшую славу этого острова составляет тот факт, что он является родиной императрицы Жозефины.

Сие обстоятельство возносит Мартинику на недосягаемую высоту по сравнению со всеми прочими Антильскими островами.

—Тебе-то чем гордиться, — сказал Рэй. — Она ж была не цветная.

—Не цветная, но креолка — а мы на Мартинике

ивообще скорее креолы, чем негры. Мы, мартиниканцы, гордимся императрицей. Наши лучшие люди — птицы высокого полета, да и говорят на чистом французском, не то что это вульгарное марсельское наречие.

Рэй спросил студента, слыхал ли тот о книге Рене Марала «Ботуала». Он ответил, что в колонии продавать «Батуалу» запрещено, и одобрительно хихикнул. Рэй от души подивился услышанному — до него такие новости не доходили.

—Неприличная книга, грубая, очень грубая, — отстаивал студент правоту колониальных властей.

Они сидели в кафе на Каннебьер. Вечером у Рэя была назначена встреча в Африканском баре с другим студентом, африканцем из Кот-д’Ивуара, и он предложил мартиниканцу пойти с ним, познакомиться. Но тот отказался, заявив, что не желает якшаться с сенегальцами, а Африканский бар — настоящее дно. Он и Рэя предостерег, чтобы держался от сенегальцев подальше.

—Они не такие, как мы, — сказал он. — Если бы

не сенегальцы, белые в этом городе относились бы

к неграм лучше. Во Франции у негров была не жизнь, а малина, пока не началась война и сюда не заявились

сенегальцы. Мы всем нравились, нас уважали, а потом…

—С белыми американцами почти та же история, — сказал Рэй. — О цивилизации следует судить по тому, как в ней относятся к примитивным народам,

ипритом смотреть не на исключения, а на правила. Ну открестишься ты от сенегальцев и других черных африканцев — от того, что наши предки были рабами, ты не открестишься всё равно. У нас в Штатах то же самое. Северные негры смотрят на южных и на вест-индских свысока, ведь по сравнению с ними,

нахватавшимися по верхам цивилизационной премудрости, те такие недоразвитые. Мы, образованные негры, любим порассуждать о расовом возрождении. Любопытно, как мы справимся с этой задачкой. С одной стороны, высокомерие всего мира — холодное, твердокаменное

белое высокомерие, которому мы противостоим. С другой стороны, наша раса — неисчислимая армия потных трудяг. Ты ведь сам знаешь, что плоть и кровь любой расы, соль земли любого народа — это простые люди. В гонке современной жизни мы всего лишь новички. И если мы хотим, чтобы это самое возрождение, про которое мы толкуем, не оказалось пшиком, то придется нам обратиться к собственным корням.

—Я верю в возрождение расы, — сказал студент. — Но не думаю, что это должно быть возвращение к дикости.

—Обращение к национальным корням, поиск сил

в собственном народе, — возразил Рэй, — это не дикость. Это культура.

— Сомневаюсь, — сказал студент.

— Ты прямо как те негритянские интеллектуалы, для которых раса — хуже зубной боли, — продолжил Рэй. — Образованность — вот ваша общая беда. Вы получили образование у белых и выучились презирать свой народ. Ты читаешь труды историков, предвзято описывающих то, как белые покоряли цветных и дикарей, и у тебя точно так же бегают мурашки по коже, как у белого мальчика, принадлежащего к великой белой нации.

А потом ты вступаешь в пору зрелости и, потрясенный, осознаешь, что не принадлежишь к белой расе, не можешь к ней принадлежать. Вся твоя образованность, все твои достижения — пустой звук, ибо в избранный круг белых тебе всё равно дороги нет; всей широты возможностей, которыми обладает белый, у тебя — нет. Каким бы разумным, развитым, утонченным ты ни был — рядом с твоим именем всегда будет стоять отметка «цветной».

И вместо того чтобы принять это с гордостью и смелостью, вы в большинстве своем терзаетесь, горюете — особенно такие как ты, полукровки.

Пропащий вы народ, образованные негры, и единственное для вас спасение — обратиться к корням.

Вы не можете быть такими, как ваши кумиры — спесивая белая молодежь, университетские выкормыши, живущие в обществе, основа существования которого — имперские завоевания. Эти неженки могут себе позволить презирать белых работяг, скотов из низших сословий.

Если бы ты относился к идее расового возрождения искренне, тебе следовало бы равняться на белых совсем другого разбора. Изучи историю ирландского национального движения. Забрось подальше эти заумные, зубодро- бительно-нудные европейские романы и почитай о русских

крестьянах, об их борьбе и о жизни, непритязательной, терпеливой, тяжкой; почитай великих русских писателей, которые вплоть до самой Русской революции рассказывали

оних в своих произведениях. Раскопай всё, что сумеешь,

оГанди и о том, что он сделал для простых людей Индии. Открой для себя пестроту африканских диалектов, и даже если не понимаешь ни слова — склонись перед их нехитрой красотой, а не презирай ее.

Всё это не поколебало решимости студента-му- лата воздержаться от визита в Африканский бар, так что Рэй отправился один. Он любил, когда вокруг говорят на африканских наречиях. Их звучание было полнотелым, округлым, сочным — ну прямо-таки мягкие тропические фрукты, будто для того и зрели, чтобы в этом выговоре смягчалась даже самая горькая, жесткая

фраза. От них словно оставался во рту привкус коричневого тростникового сахара: сусу, бамбара, волоф, фула, динди…

Хозяин Африканского бара показал Рэю, представители каких племен где сидят. Отличить тех, кто живет в племени, от обитателей портов нетрудно: у первых на лице были те или иные принятые у их народов отме-

тины. В «цивилизованном» обществе они, в большинстве своем, стыдились татуировок, считали увечьем, от которого убереглись их сородичи, живущие в европейских городах; а вот у моряков татуировки были в моде, и они нисколько не смущались, что тела их сплошь исколоты и покрыты узорами в память о вертепах цивилизации.

Вовсе не покровительственные чувства, расовая солидарность или демонстративная приверженность

к «Назад в Африку» — вовсе не патриотизм, раз уж на то

пошло, — внушили Рэю любовь к обществу обыкновенных черных бродяг. Просто он и сам был черным бродягой — и товарищей любил с подлинно поэтическим пылом. Его собственная жизнь была полна трудностей и неразберихи, и наиболее драгоценной в ней была для него радость дружбы с такими же, как он. Никакая интеллектуальная близость не могла бы с этим сравниться.

Всегда интересно сравнить африканцев с вестиндцами

ис американскими неграми. В самом деле, африканцы, которых в классовом смысле можно было бы сопоставить с неграми Нового Света, показались ему меньшими «дикарями», но в большей мере «примитивными». Пьяный сенегалец — зверь куда более симпатичный и покладистый, чем пьяный американский негр. И хотя сенегальцы много

ишумно ссорятся между собой и дерутся — в ход они при этом пускают только руки, ноги и головы (удар головой в их среде — настоящее искусство), а вот холодное оружие — исключительно редко, чего не скажешь об амери-

канских и вест-индских неграх. Цветные сутенеры, пользующиеся репутацией беспощадных головорезов, все сплошь из Французской Вест-Индии. Те немногие сенегальцы, что принадлежат к сему сладостному братству, — сама святая простота, будто бы и понятия не имеют о том, какая печать отверженности на них лежит.

Разговор в Африканском баре зашел о вечной распре между французскими вест-индцами и коренными африканцами. Хозяин заявил, что вест-индцы сильно задирают нос, потому как их частенько назначают в колонии мелкими чинушами — и уж тогда лютуют над местными почище любого белого.

—Fils d’esclaves! Fils d’esclaves!54 — вскричал сенегальский сержант. — Только потому что у них была возможность лучше выучиться, они почитают нас дикарями, а себя — «белыми» неграми. А между тем они всего лишь потомки рабов, которыми торговали наши предки.

—Им просто подфартило — и теперь они воображают себя самыми распрекрасными и могущественными неграми

вмире, — сказал студент из Кот-д’Ивуара.

—Психи и есть, — заявил хозяин. — Самые распрекрасные и могущественные негры в мире — это американские негры.

—Вот уж нет! Вот уж это треп! — раздалось со всех сторон.

—А я думаю, что в Америке с неграми обращаются хуже, чем в какой хочешь другой стране, — заявил студент. — В Америке негров линчуют.

—Линчуют, — согласился хозяин. — Но это совсем

не то, что ты думаешь. Это случается далеко не каждый день и только на Юге, а там народ живет отсталый.

—Юг — важнейшая часть Соединенных Штатов, — сказал Рэй. — И не забывай, что девять десятых всех американских негров живут именно там.

—Да в Марселе за год убивают больше народу, чем

вАмерике линчевали за десять, — не сдавался хозяин.

—Но все эти случаи подпадают под действие закона, хоть потом и начинается комедия со смягчающими обстоятельствами, — возразил Рэй. — А линчевание — это самосуд.

54 Рабье отродье! (франц.)

—А еще Джим Кроу, — сказал студент.

—Что еще за Джим Кроу?

—По законам Джима Кроу, негры не имеют права ездить первым классом в поездах, не имеют права садиться вместе с белыми в один трамвай — неважно, какое у этих негров образование и сколько денег. Им нельзя снимать номера в тех же отелях, есть в тех же ресторанах, сидеть на соседних местах в театре. Даже в парки им нельзя ходить.

—Всё это только на Юге, никак не на Севере, — отрезал хозяин.

—Но Рэй же только что сказал, что в этих штатах живут девяносто процентов негров, — настаивал студент. —

Авообще их в Америке пятнадцать миллионов. Стало быть, у абсолютного большинства нет ни малейших привилегий. Демократия — это всё не для них. Ты съездил в Нью-Йорк, на свое счастье заработал кучу денег, вернулся, открыл дело — и теперь пыжишься от гордости за Америку и малюешь ее краше, чем она есть, а между тем негры там живут как в тюрьме.

—Ты не понимаешь, — сказал хозяин. — Я же бывал не только на Севере. В старых рабовладельческих штатах я тоже бывал. Я проехал всю Америку и говорю тебе, что американский негр из всех негров в мире самый пробивной, не сравнить ни с антильскими, ни с любыми тебе африканскими. Так же, как средний американец

намного богаче среднего европейца. Посмотри на здешних ребят. Что им делать в жизни, если только не податься в море кочегарами? Да ничего — засесть тут да заделаться сутенерами. Итальянцы перехватают все рабочие места в доках, а на фабрики французы наймут греков и армян,