Банджо. Роман без сюжета

XXV. Банджо заходит с тузов

Похоронная процессия вилась через Канаву. Хоронили не шофера, а полицейского. Накануне его застрелил один

из канавных обитателей, только что вышедший из тюрьмы. В Канаве говорили — из мести. Похороны были большие. Собрались все городские шишки или их представители: чернобородые и седовласые мужчины в черном, увешанные почетными лентами и медалями. Самые важные, собрав в кулак всё свое недюжинное мужество, произносили

над телом речи, восхваляя доблесть и добродетели стражей закона.

Obsèques solennelles76.

Стражи закона наличествовали полным составом. Преданные товарищи по службе расчищали дорогу скорбящим чиновникам и всей многочисленной процессии.

Укрытый венками катафалк, а следом — экипажи, ломящиеся от цветов. Медленно, печально и торжественно шествовала горюющая толпа от церкви на холме, возвышающейся над кварталом, вниз и через всю Канаву, и девки на ходу крестились, а сутенеры снимали шляпы.

На пути процессии был Африканский бар, на террасе которого как раз сидел Рэй. Ему не хотелось салютовать умершему и не хотелось обращать на себя внимание тем, что не салютует — от всего этого зрелища так и несло неискренностью, ему было противно, точно он смотрел на поганое крокодилье тулово, так что он поднялся и зашел внутрь, повернувшись к этому траурному посмешищу спиной.

76 Торжественные похороны (франц.).

Когда высокое шествие миновало Канаву и скрылось вдали, Рэй отправился на Жольет — он хотел отыскать Банджо и Лопуха и пожать им руки на прощание.

Но Лопуха он встретил на Бомжатнике, и оказалось, что тот провел всё утро, разыскивая Банджо. Он получил официальное письмо от капитана Джейкова корабля, с которым им предстояло возвращаться домой. А Банджо как в воду канул. После вчерашнего пиршества он не возвращался в гостиницу. Лопух обшарил все знакомые ему окрестные лачуги, но Банджо не нашел.

—Надо идти в гостиницу и ждать его там, что тут поделаешь, — предложил Рэй. — Если не появится ко времени, придется тебе ехать одному.

Они дошли до гостиницы в Жольет, взяли пару бутылок пива и в ожидании уселись на террасе. Час отплытия всё близился, и Лопух, и так-то беспокойный, уже вертелся как на иголках — и тут-то к ним неторопливо, враскачку подошел Банджо.

—Милостивый Боже, чувак, давай Африка в твоей черепушке немножко потеснится и даст место Америке! — заорал Лопух. — Ты разве не в курсе, что по расписанию белых нам надо отчаливать с минуты на минуту? Думаешь, капитан будет нас ждать?

—Утихомирься, салага. Езжай себе куда хочешь без меня. Я никуда не поплыву.

—Не поплывешь! — возопил Лопух. — После того

как консул заплатил за стол и кров в гостинице и устроил тебе бесплатное возвращение домой? Ты шутишь. Забыл Человека на Луне?

Человек на Луне к тому времени наконец сошел со сцены. Корабль-то для него нашелся, а сам он тут же

и исчез. Полиция не могла снова его арестовать, потому как теперь у него имелись документы, по которым с него все взятки были гладки. Куда он делся, никто не знал.

— Сам про него не забывай, — сказал Банджо. — Когда я принимаю окончательное решение, мне нет дела ни до тебя, ни до Человека на Луне, ни до консулов. У Господа консулов поболе будет, чем тут, в Марселе, а у Линкольна Агриппы по прозвищу Банджо — фокусов поболе, чем у мартышки.

Вид у Лопуха был огорошенный, плыть один он боялся. Нежданное дезертирство Банджо выбило у него

почву из-под ног, и он чувствовал себя обманутым. Уголки губ у него трагически опустились.

—Что ж, похоже, мне придется возвращаться

водиночку, — сказал он. — Я заболел, был на пороге смерти, и, если бы консул не вызволил меня, лежал бы сейчас на кладбище, как Белочка. Я поеду домой.

—В этот раз наверняка, так? — Банджо ухмыльнулся. — И не сможешь предупредить другого такого же прыгуна, чтоб поостерегся. Возвращаешься в страну, которую называешь Соединенными Гадами, которую поносишь на чем свет стоит. Про расу ты уж до того распинался —

я так и знал, что в конце концов скуксишься. Ты меня называешь уличным мальчишкой — пускай; и приятель вот мой свой дар в землю закапывает, но мы хоть под республиканскую дудку не пляшем.

—Мое возвращение тут ни при чем, — возразил

Лопух. — Я остаюсь при своих убеждениях. Я уверен, что наша раса должна собраться с духом и восстать против мира белых, хоть тебе, Банджо, и горя мало, а Рэй с его

талантами пальцем шевельнуть не желает. Я знаю, что здесь у меня ничего не вышло, оттого и сваливаю.

—Ну конечно, ты ж у нас высокопреосвященство, — сказал Банджо. — Белянчик ты наш, ничего ты сделать

ине можешь, кроме как то, на что тебя вылепили. Здесь ты оказался по случайности. Потом тебе улыбнулась французская удача — совсем чуть-чуть, краешком рта, —

итебя занесло на север. И там ты схлопнулся в момент — потому что был сам по себе, а к самостоятельным действиям ты попросту неспособен. Усек? И теперь возвращаешься в свои Соединенные Гады, яблочко к яблоньке, и вся твоя поклажа — скляночка с французской грязью.

—И однажды вы обо мне услышите, — заявил Лопух. — Однажды вы узнаете, что я обращаюсь к моей расе с трибуны и рассказываю о земле свободы.

Словно вознося молитву, Лопух поднял над головой свой заветный сувенир.

—А нас, ты думаешь, расовый вопрос вообще

не колышет, так? — заговорил Банджо серьезно. — Послушай-ка сюда, Лопух. Ты когда-нибудь линчевание видел?

—Не видел.

—Я так и думал. А я один раз видел, на Юге.

Илинчевали моего собственного младшего брата.

У него только-только молоко на губах обсохло, толькотолько превратился он в мужчину, соки жизни бурлили у него в крови, искушения всякие вызревали, лучшей доли хотелось — и всё это до тех самых пор, пока его не схватили и не вздернули. На войне ты не был, так?

— Не был.

—То-то и оно. Ты был слишком молод. А я вот был молод в самый раз. Я записался в армию, когда был

вКанаде, и помню, как один приятель сказал мне тогда, что я круглый осел. Сказал, мол, сам по доброй воле пошел бы драться, только если б позвали на Юг дубасить белое отребье. Ну а я записался всё равно и прошел через всю войну — не иначе я тогда ума лишился, разнообразия ради. И весь мир тоже. Одна половина человечества убивала другую. Но мир по этому поводу слез не льет. Нет уж. Мир пляшет и старается обо всем позабыть.

—Только не проклятущие политики, — встрял Рэй.

—Политики нам не чета, дружище. Да уж. Мир продолжает данную от века веселую пляску жизни. И я попросту буду плясать вместе с ним. Мир кружится себе и кружится, и я тоже буду кружиться. Я ни на что не обрушиваюсь с проклятьями — не то что ты. Соединенные Гады,

Разъединенные Гады — это всё не то, с чем следует бороться негру, где бы он ни был, хоть в самых дремучих дебрях Конго. Я знаю, что на нашем Божьем шарике имеется здоровенная гора всякой белой чертовщины. И для ниггера каждый шаг по земле, на которой хозяйничает белый, — значит натыкаться на эту гору. Но мы, негры, тоже не ангелы. И сдается мне, если я когда-нибудь окажусь в джунглях Конго и часом зазеваюсь, то каннибалы непременно захотят поджарить мне задницу, а если подамся на Северный полюс и не поберегусь, то айсберги расплющат меня в мороженую лепешку. Я не такой негр, как ты, Лопух, моей жизнью распоряжается не случай. Я бродяга до мозга костей, и я знаю жизнь, знаю, как принять ее такой, какая она есть. Я дерусь, когда доходит до драки, работаю, когда должен, и бросаю работу, когда мне лень, и я люблю каждое

мгновение, потому что жизнь, эта несметная сокровищница, — мое второе имя.

Ты прочел пару книг, Лопух, но от этого только еще больше отупел. Ты понятия не имеешь, как пользоваться своей ученостью — начиная с того, когда стоит закрыть книгу и отложить в сторону, так же как снимаешь и прячешь фрак после великосветской вечеринки. Тебе еще многому предстоит выучиться, малыш Лопух. Отправляйся в свои Соединенные Гады, и пускай они хоть немножко поделятся с тобой своей змеиной мудростью, а лопуховость из задницы повыбьют.

Они стояли посреди улицы, болтали от нечего делать — и вдруг отпрянули в разные стороны: между ними с громким гудком вклинилось такси и свернуло на стоянку перед гостиницей. Из такси выпрыгнул Джейк.

—Стукнуло мне в башку заехать за вами, ребята, — сказал он. — Прошлым вечером мы так славно провели время, и я подумал — вы все небось слишком уютно угрелись в своей норке, чтобы променять ее на ничем не заслуженные морские тяготы. И вот я здесь, с такси, — проследить, чтоб вы не соскочили в последнюю минуту.

—Ты настоящий друг, — ухмыльнулся Банджо. —

Якак раз закончил объяснять Лопуху, что бесконечно признателен консулу, он ведь столько со мной нянчился, да только вот с меня довольно. И как мудрый старожил напутствовал его отряхнуть прах от ног своих и двигать

к кораблю, пока его там не потеряли, — в одиночку, потому как этот ниггер никуда не собирается.

—Не собирается?

Джейк усмехнулся. Банджо усмехнулся. Рэй усмех-

нулся. Один Лопух был чернее тучи. Джейк слишком

хорошо понимал Банджо, чтобы задавать еще какие-то вопросы. Он наслаждался происходящим. На какое-то мгновение он даже испытал странный порыв остаться вместе с Банджо и отправить Лопуха на корабль одного. Но тут же подумал, что он уже больше не вольный мустанг, а тяжеловоз в сбруе, с удилами в зубах, подхвостником на крупе, — и что ему это по душе.

Парни перешли улицу (такси потихоньку ползло за ними), заглянули в Матросский бар и направились

кстойке, à-la Américaine77, — выпить вместе на прощание.

—Когда вернешься нас проведать? — спросил Джейк

у Рэя.

—Когда меня ссадят с поезда, — ответил он. — Мне нравится раскатывать куда глаза глядят, а останавливаться там, где высадят или вытолкают взашей. Как Банджо. Может, однажды мои рельсы пересекутся с твоими — что ж, тогда выйду тебя повидать.

—Ну, если надоест раскатывать и сойти по старухиному трапу доведется на наш богоизбранный берег, дуй прямиком в Гарлем. Даже если заявишься посреди ночи, мы мигом вытолкаем лифтера, который снимает у нас комнату, и найдем тебе где голову приклонить.

СЖольет они поехали в доки, к кораблю, и на причале распрощались. Когда Лопух поднимался по трапу вслед за Джейком, Банджо крикнул ему:

—Езжай, Лопушок, чтоб тебя, и не забывай, что

я сказал! Засунь мои слова во флейту и хорошенько ее продуй!

77 По-американски (франц.).

Банджо и Рэй не спеша побрели через доки. Рабочие были очень заняты — укомплектовывали новый американский склад. Тележки гремели по брусчатке — в них они возили ящики и бочки, разгружая и загружая корабли. Неиссякаемый урожай со всего мира. Африканская древесина, африканский каучук, африканская слоновая кость, африканские кожи. Дары Азии — ароматный рассыпчатый лист, легендарные специи, а еще зерно, масло, железо. По волнам океанов всё это прибыло сюда, в теплую запад-

ную гавань, а дары Запада, наоборот, дожидались отправки. Огромные ящики, бочки, кузовы автомобилей, пианино и пианолы, мебель; упакованные вместе деревянные детали, затертые наждачкой и покрытые лаком; ситцы и искусственный шелк; изящные туфли и ботинки; французское вино, британское виски и тысячи сделанных на продажу мелочей. Самая суть каждой страны, вся пестрота мира — как на ладони.

Коммерция! Нет слова более чудодейственного. Вслушайтесь в его тембр, окраску, форму, его пышность, его могущество. Коммерция торжествует над любыми противниками, будь то люди или природные явления; она неизменно величественна, но всегда идет рука об руку с продажной девкой, имя которой — бесстыдство. В любых отношениях — между нациями, между людьми, между

малыми народами и народами крупными — двое любовников царствуют и процветают, как будто бы один неотделим от другого.

Рэй задавался вопросом, могло ли быть иначе, или воображать, что блестящая галерея цивилизаций, ушедших, нынешних и грядущих, возможна без этих двух слившихся воедино порождений человеческой ненасытности, — всего лишь блажь. И тут Банджо спросил:

—Что с тобой, дружище?

—Со мной? Да ничего, просто когда мы уже выберемся отсюда?

—А, надоел, значит, старый порт хуже горькой редьки? Побаиваешься его?

—Да страх тут ни при чем. Просто этот город открылся мне во всей своей гнусной красе.

—Когда отлетает кукушечка, приятель, — это значит, где-то поблизости ее уродцы-подкидыши. А их что-то не видать.

—Потерпи — увидишь.

Чуть дальше было пришвартовано судно P&O,

только что вошедшее в гавань, и парни обогнули несколько складов, чтобы подобраться к нему. Там они застали Мальти и Имбирька, которые подыскивали, у кого бы разжиться мелочью. Команда на борту состояла из индийцев.

—Нехр’на тута л’вить с трещотками-кули ентими, — заявил Мальти пренебрежительно. — Но за п’гляд д’нег не б’рут, так ведь. С нас не уб’дет тута по’шиваться м’ленько.

—Лучше всего дело идет, когда на борту арабы, — сказал Банджо.

На корабле было несколько британских солдат,

ана верхней палубе среди пассажиров-европейцев особенно выделялись стоявшие группами высокие, лощеные, величественные индийцы.

Чуть поодаль от них собралось несколько сенегальцев — они не отводили глаз от камбуза. Трое пляжных индийцев подавали знаки индийцам-кокам, сгрудившимся наверху у перил. Коки делали вид, что не обращают

внимания, и без всякой симпатии посматривали вниз на темнокожий сброд. Наконец один из них отправился на камбуз и вернулся с бумажным свертком, который и сбросил вниз троим землякам. Сверток порвался, и в пыль полетели куски какой-то приготовленной с карри пищи. С порывистой жадностью индийцы схватили сверток и стали подбирать еду с земли.

А сенегальцы заволновались: оторвавшись, наконец, от корабля, они заметили, что мимо них прогромыхала небольшая тележка. На тележке ехали двое белых, по виду мусорщики, и подрулили они к самому трапу. Они прибыли забрать с огромного лайнера мусор — его не выбросили за борт, а доставили в порт, чтобы пустить на прокорм свиньям.

Помощники коков, по двое на каждый ящик, стаскивали мусор по трапу и передавали в тележку. Голодные чернокожие кинулись на отбросы и отвоевали их у мусорщиков. Они копались в гнили, в требухе, оставшейся от дичи, в овощных очистках, и выуживали ошметки око-

рока, баранины, говядины, утятины, и остервенело рвали их зубами. Они дрались друг с другом за лучшие кусочки. Один силач оттолкнул соперника от ящика, опрокинул на спину и не давал встать, пока не вырвал у него из рук несколько драгоценных мясных косточек. Другой вытащил из мусора разложившийся крысиный труп и выбросил в воду, после чего обтер руку о песок и продолжил копаться в содержимом ящика. В свалке этой участвовали двое белых. Щуплый мужичок из Восточной Европы потерпел в схватке поражение, а вот могучий швед, похожий на какую-то глыбину из грязного отсыревшего цемента, своего не упустил.