Банджо. Роман без сюжета

—У меня самого тоже был кое-какой опыт, — сказал Рэй. — Не такой, конечно, сногсшибательный, как у тебя, но, если ребята не прочь послушать, я расскажу.

Никто не возражал. Рэй заговорил:

—Сам я в Париже был года, пожалуй, через три-четыре после Банджо. И вот эта нищебродская здешняя жизнь — там было всё точь-в-точь то же самое. Я в основном ошивался в богемном квартале, где было полным-полно американцев и англичан — эдаких птичек Божиих, а еще высоколобых интеллектуалов, которые без умолку рассуждали о книгах и живописи.

Мне самому больше были по душе менее космополитические кварталы. Но я остался без гроша. А американцы, как пьянствовать начнут — да ни у кого в мире шире нет души. Да вы сами, ребята, знаете — и знаете, что за границей они частенько на такое для нас расщедриваются, на что дома в жизни бы не посмели.

—Это правда, — сказал Банджо. — Из какого-нибудь пирсона плантации ниггер завсегда деньгу вышибет — потому как тому стыдно: мол, как это ниггер будет думать, что у меня карманы пустые.

—Словом, — продолжал Рэй. — Я перехватывал коечто у американцев, и время от времени меня приглашали на какие-нибудь роскошные харчи. Но случалось это всётаки не каждый день. Иногда на меня что-то находило,

ив раздражении я отказывался от приглашений — мне претило есть в окружении людей, которые платили за мой обед. Помню, как-то раз я подавил в себе эти чувства

именя чуть не вырвало в какой-то изысканной едальне.

А иной раз я по полдня пьянствовал с какой-нибудь развеселой компанией, душевными такими ребятами, и всё

ждал, когда же они предложат чего-нибудь перекусить. Но они под конец выдыхались и думать обо мне забывали. Богема — они, знаете ли, многие такие. Да конечно, знаете. Они целое состояние с вами пропьют, а вот поесть купить — ни за что в жизни, и если попросишь — дудки, скажут: попрошайка, не чета им, не годишься для их богемной компании.

Зная всё это и зная собственный нрав, я понимал, что пока не найду работу — Париж мне заказан. Был у меня друг из числа латиноамериканских художников, и он предложил мне работу — позировать. В Париже не так-то просто найти чернокожего натурщика. Мне следовало позировать в одном училище, где было множество английских

иамериканских студентов, в основном девушек. И картина, для которой я позировал, была презанятная — мне полагалось в обнаженном виде стоять на небольшом возвышении с толстым длинным посохом в руке, а у моих ног подобострастно ютилась хорошенькая голая парижанка.

Хозяйка студии была северянка, из Скандинавии. Мой друг-художник сказал, что она беспокоится, приглашая на работу меня, — дело в том, что в классе много американцев. Никто не платит за обучение так исправно, как американцы, а раса у меня дикая, необузданная — смогу ли я вести себя как подобает?

Мой художник за меня поручился. И вот я иду на работу, держу себя строго в рамках подобающего пове-

дения. Всё идет как по маслу. И если меня спросить — никто

ине пытается выбить меня из роли самого благовоспитанного человека в студии. Студенты — лица у всех спокойные, серьезные — подходят, мерят меня во всех местах, чтобы правильно выстроить перспективу, безо всякого смущения

прикасаются ко мне, если им нужно переместить меня как-то иначе к свету или слегка изменить позу.

Дело шло как нельзя лучше. Скоро студенты начали вежливо заговаривать со мной. Они все были такие ярые приверженцы прогрессивных взглядов. Кто-то спросил меня, видел ли я африканские скульптуры. Да, сказал я, мне они нравятся. Им хотелось знать, что именно мне нравится. Я отвечал, что в африканских статуэтках более остального меня трогает аура безупречного самообладания, какой-то спокойной веры в себя, исходящей

от них. Их, видимо, заинтересовали мои слова, и они принялись рассуждать о примитивизме, о цвете, о «значимости формы» у Пикассо и Сезанна… Голого дикаря начали без обиняков приобщать к тайнам цивилизации… Мне стали назначать частные сеансы позирования — и платили за это куда лучше…

И в один прекрасный день я позабыл и студентов,

иискусство, и вообще всё на свете — прямо во время позирования — и снова словно бы вернулся в Гарлем, прямо в кабаре «Дворец царицы Савской», с линиями и формами

такой теплоты, такого цвета, каких не видывали ни в одной парижской студии… Но тут — бац! — посох мой с грохотом рухнул на пол. Это меня и спасло.

—Так что случилось-то? — резко спросил Банджо.

—Да ничего. Но после этого я решил, что позировать

в обнаженном виде следует только перед представителями одного с тобой пола.

Пока Рэй рассказывал, в кафе зашли двое белых парней с пляжа.

— Здорово! — крикнул Имбирёк. — От какой старухи удираем на этот раз, ребята?

—На этот раз ни от какой, чувак, — отвечал тот, что поменьше ростом, он подошел пожать Имбирьку руку. Он был молодой, со шкодливым, мальчишечьим выражением лица и копной черных взъерошенных волос. На нем была старая, вконец затрепанная фуфайка цвета водорослей и некогда черные брюки, теперь уже побуревшие от солнца, со стертыми штанинами, помявшимися обо все мыслимые и немыслимые поверхности. Он был из того замеса белых бродяг, которые предпочитают общество чернокожих и так

иноровят прижиться в какой-нибудь тропической стране. Держался он непринужденно, прямодушно и благодаря этому у черных парней без оговорок сходил за своего. Всё прошлое лето они с Имбирьком были не разлей вода, а на зиму он куда-то исчезал.

—Куда ты провалился? В тюрьму загремел? — спросил Имбирёк.

—Не в бровь, а в глаз, — отвечал белый. — Только

не тут, не в этой чертовой лягушачьей дыре. А там. — Он ткнул пальцем в сторону своего спутника. — В Африке,

вАлжире.

—У арабов? — удивился Имбирёк. — И как тебе они?

—Мне они никак, — сказал ирландец и развел руками

взнак неодобрения. — Они совсем не такие, как вы. Господь свидетель, у них вообще никакой религии нет — и не будет, пока они верят, что Магомет есть закон,

Христос еще не рождался на свет, а если когда и родится — то уж непременно от белого человека. Боже ты мой! Да разве я не в аду оказался, когда занесло меня в эту страну! Я пробрался туда нелегально, думал, встречу там ребят навроде вас, а нашел каких-то желторожих, в которых

вообще не было ничего человеческого. А потом я угодил за решетку — и белые оказались еще хуже. Они мне даже пить не давали. У меня всё нутро горело, мне казалось, вотвот вспыхну — и привет, горстка пепла, — так меня мучила жажда. Два дня у меня во рту не было и росинки. Я кричал, умолял позвать главного надзирателя, а когда тот наконец явился и я со слезами попросил воды, он плюнул мне в лицо.

—Господи Иисусе! — воскликнул Рэй.

—Да уж, будь только Иисус на его месте! — сказал ирландец. — И ведь это был не араб. Это был белый. Ноги моей больше не будет на других лягушатничьих пляжах.

—Да что французы, что англичане — кто пашет

на систему, все из одного теста, — сказал другой белый. Он был англичанин. Одет хорошо. Путь держал из Пирея — там закрыл контракт на греческом корабле и теперь возвращался домой. И мысли в преддверии встречи с родиной у него были не из приятных. Прежде чем наняться на иностранный корабль, он числился безработным, и по возвращении ему, судя по всему, предстояло вновь встать в сей многолюдный строй.

Он придерживался левых взглядов в политике и сидел за экстремистскую агитацию.

—Мне, знаете как, морду расписали в Пентонвиле, — сказал он. — В системе всё как под копирку.

—Лучше мне англичанин морду набьет, чем француз

внее плюнет, — заявил ирландец. — Тогда хоть чувствуешь на губах собственную кровь, а не чужую слюну.

XI. Так поступают все

Рэй надел пиджак для особых случаев, о котором неусыпно заботился, — он направлялся в агентство на улице Каннебьер, главной улице Марселя. Тротуары вдоль широкой и короткой Каннебьер прямо-таки полыхали парадными нарядами — пестрыми и необычными настолько, насколько это вообще возможно.

«Доллар Лайн», британский корабль с Дальнего Востока, утром зашел в порт, и его пассажиры щедро влились в людской поток, взбухавший на переполненной Каннебьер. На тротуаре перед туристическим агентством, пользующимся международной известностью, стоял весьма приметный, заплывший жиром, синюшный египтянин, зазывавший проходивших мимо туристов-мужчин.

— Гид, сэр! Не желаете ли гида? — вкрадчиво предлагал он, и голос его был будто бы цвета горчицы, с камамберным душком. — Все достопримечательности Марселя. Горячие штучки. Живые картины, варьете.

Толпу окучивали и другие гиды: испанские, французские, итальянские, греческие — настоящая международная шайка, но не было среди них таких мастеров своего дела, как эта елейная египетская туша с набрякшим, как у евнуха, лицом, с заплывшими рыбьими глазками, кото-

рые, казалось, в принципе не способны смотреть на что бы то ни было прямо.

Повсюду обзорные авто, набитые экскурсантами. Повсюду кокотки, жиголо, сутенеры, моряки, солдаты. Куртизанки расхаживали парами и поодиночке, приковывали к себе взгляды сногсшибательными нарядами и фасонистой обувкой. Чернокожая арабка выступала

рука об руку с белой девицей, одетой в розовое. Рэй стоял на углу, и она ему улыбнулась.

Жиголо беззастенчиво сигнализировали туристам — к их удовольствию. Такие жесты делают обезьяны в зоопарке; женщины глядели на них как зачарованные.

Двое джентльменов, одетые как для гольфа, чрезвычайно английского вида, с сигаретами, уже битый час стояли перед витриной, поглощенные, судя по всему, созерцанием гипсовой фигурки — собачка принюхивается к граммофонному раструбу. Фигурка воспроизводила популярную американскую картинку, от которой в торговых центрах по всему миру деваться некуда; внизу красовалась табличка: La Voix de son maître35. Джентльмены явно положили на нее глаз. Невдалеке от них, глубоко погрузив руки в карманы тончайших синих плащей, стояли двое матросов, чьи лихо заломленные береты венчали большие малиновые нашлепки. Украдкой взглянув на джентльменов, которые как-то чудно2 , великосветски облизывали губы, один из моряков подошел — как раз с дымящимся окурком. Пока мужчины прикуривали друг у друга, две проститутки нарочно на них наскочили — и двинулись себе дальше, покачивая бедрами, оглядываясь на них с ухмылочками… Но дальше дело не пошло.

Мимо Рэя прошло несколько англичан, его слегка толкнули в плечо, и он посторонился к стене; англичане оживленно переговаривались с тем самым утрированным акцентом, который называют оксфордским. Рэй в который раз заметил, до чего похоже на южных негров они произносят некоторые слова.

35 His Masters Voice (англ.), букв. «Голос его хозяина».

Рядом стоял полицейский, и когда англичане прошли мимо, он плюнул и сказал: «Les sale Anglais»36. Рэй вздрогнул — и усмехнулся, переводя взгляд с пересекающих улицу англичан на полицейского, который столь недвусмысленно объяснился им в ненависти, изрыгнув ругательство вместе со слюной. Он читал в утренней газете: не далее как прошлым вечером в театре толпа чуть не линчевала одну англичанку и ее спутника. Спасло их только вмешательство полиции. Женщина пыталась проложить себе путь сквозь толпу — чересчур торопливо и говоря при этом по-английски. Газета прокомментировала: возможно, таких инцидентов можно было бы избежать, если бы после войны англосаксонские политики не вели себя так, будто Франция — это их колония.

И в Париже, и повсюду время в этом отношении царило опасное. Франк рухнул — и, если верить французским газетам, во многом ответственность за это несли именно англосаксы. Носившаяся в воздухе паника добралась и до Марселя — самого многонационального города страны. Еще вчера те же самые журналы пичкали обученную грамоте бездумную толпу целыми разворотами миролюбивых разглагольствований. Сегодня тем же самым ордам скармливали они войну. И судя по восторженности, пронизывающей всё и вся, толпа весьма охотно ее заглатывала — вот как эти белые образины, двое полицейских на углу.

Рэй усмехнулся снова, обнажив зубы, и девушка на другой стороне улицы, подумав, что он это ей, улыбнулась в ответ. Но Рэй смеялся над цивилизованным

36 Грязные англичашки (франц.).

миром — миром, в котором народы прячут под тончайшим покровом показного дружелюбия свои острые, сильные тигриные когти и только ждут повода их выпустить. Путешествия по Европе дали ему весьма поучительный опыт — он смог узнать не понаслышке, как устроено сознание среднестатистического белого человека. Довольно пары слов — и вот он уже в самых сокровенных недрах древней, тщательно оберегаемой сокровищницы, имя которой — национальная ненависть.

В разговоре он в зависимости от обстоятельств представлялся то британцем, то американцем. Перед французами, как правило, притворяться не было нужды — он не сомневался, что под французским началом

чернокожему так и так живется лучше, чем под каким бы то ни было другим. Порой, встретив чернокожего из ВестИндии, Рэй говорил, что сам американец, и собеседник, точно белый, не мог удержаться от искушения попытаться взять его «под крыло».

—Тут мы будем обходиться с тобой по-человечески! Это тебе не Америка!

Акогда ему случалось оказаться в обществе чернокожих из «высшего класса», умевших хоть сколько-нибудь изъясниться по-английски, его неизменно просили говорить именно на этом языке, а не по-французски. Когда он спрашивал почему, ответ был один и тот же:

—Так к нам лучше будут относиться, чем если б мы были сенегальцы.

С тех пор как Рэй покинул Америку, в нем произошла решительная перемена. Роль черного странника, не обремененного ни патриотическими, ни семейными узами, была ему по душе. По натуре своей никем определенным

не являясь, Рэй любил прятаться под той или иной маской. Это было забавно. Иногда попасть к кому-нибудь «под крыло» означало обогатиться пищей для размышлений. А иногда такое положение раздражало и лишало значимости самое переживание.

Как бы то ни было, он хорошо понимал, что его положение — чернокожего парня, взирающего на сцену цивилизованного мира, — уникально. Вот уж кому было над чем посмеяться. Итальянцы против французов, французы против англосаксов, англичане против немцев; великая «Дэйли Мэйл» визжит, как очумевшая мегера, что, покуда достойным английским джентльменам не на что пополнять содержимое своих винных погребов, не повывелись еще немцы, которые опиваются в Италии шампанским, точно свиньи.

О, поистине это была великая цивилизация — до того занимательная, что дикарю до конца своих дней не придется скучать. Накануне вечером один знакомый американец сказал Рэю, что, уезжая в Европу, он сжег все мосты, связывавшие его с домом, — хотел полюбить Старый Свет. Но Старый Свет научил его патриотизму; Европа заставила его почувствовать себя американцем.

Это был милейший, живой парень, француз по матери, и после двух лет европейских увеселений он вер-

нулся в Америку, чтобы посвятить себя делу женитьбы. Рэй понимал, что он имеет в виду, но не чувствовал того же. Прежде всего потому, что никогда не питал иллюзий относительно превосходства того или иного подвида цивилизованных млекопитающих, а кроме того, он был не из тех, чью страстную любовь к плодам жизни может разрушить пара червивых яблок.