Банджо. Роман без сюжета

—Как там Латна, ничего? — небрежно поинтересовался Банджо.

—Ничего, конечно. На нее одну тут только и можно смотреть, — сказал Рэй.

—Вона как, ты тоже в нее влюбился, — усмехнулся Банджо.

Пора было ужинать. Они пошли в китайский ресторан на Рю Торт — проесть каждый свои четыре франка.

После ужина ребята собрались в кафе, которое называли «местом Банджо». Здесь были Денгель, Лопух, Талуфа, Белочка, Имбирёк, и Латна, и рядом с нею ужасно потешный Мальти — он дурачился, вертелся как волчок, ухмылялся, словно негритенок-переросток, поглощенный любовной игрой.

Вошли Рэй и Банджо, и последний, наслаждаясь этим зрелищем, громко причмокнул и заусмехался до того заразительно, что вся пляжная компания, глядя на него, усмехнулась точно так же. Мальти это немного смутило,

иБанджо подбодрил его:

—Давай-давай, приятель. Куй железо, пока горячо!

Вминутной досаде Латна отвернулась, выгнув спину, точно маленькая темная кошка, и прижалась к Мальти. Да, уязвленная, она решила, пока суд да дело, пустить щегольские пижамы на облагороживание Мальтиных конечностей, но радоваться Мальти было нечему — когда Банджо сме- нил-таки гнев на милость, она подумала: до чего же ношеные вещи лучше новых, не сравнить, — и поняла, что Мальти никогда не затмит в ее глазах своенравного Банджо.

Банджо и его крепко выпивающие друзья полюбились хозяйке кафе, и она бесплатно уступила им под оркестр

уютный закуток в задней части заведения. Талуфа научил их лихой западноафриканской песне; мелодия у нее была еще зажигательней, чем «Встряхни эту штуку».

Постой, Каролина, постой, О, Каролина, постой…

Такой был припев, а все куплеты повторяли, с незначительными вариациями, самый первый. Голос у Талуфы был чувственный, переливчатый; что-то в нем было от того звука, с каким плещется о берег вода. Он бренчал на гитаре и пел:

Постой, Каролина, постой…

Вся песня — и слова, и мотив, и ритм, и тембр, — всё в ней будто бы вытягивалось из одного-единственного слова:

постой! Когда Талуфа выпевал это «постой», глаза его расширялись, белки становились ярче, от чего еще явственнее была пленительная, сладострастная грубость его черт; в песне, рвущейся с губ, слышалась ласкающая, непререкаемая мольба, и голос похож был на красивую гарцующую кобылку на пастбище, которую приучает к седлу наездник. Постой!

Постой, Каролина, постой…

—Ничего особенного, — сказал Лопух. — Слов считай что нет, а мелодия — три аккорда, повторяй один такт, как попугай, и всего делов.

—Да ведь это великолепно, болван! — воскликнул

Рэй. — В ней больше правды, чем в целом мюзик-холле,

под завязку набитом американскими песенками. Слова — просто прелесть.

Яводил ее купаться — переплавала меня,

Яводил ее купаться — переплавала меня,

Яводил ее купаться — переплавала меня, Постой, Каролина, постой, О, Каролина, постой…

—Да не дуй ты в свою флейту со всей дури, малыш, — сказал Банджо Лопуху. — Ты глушишь банджо.

—Не могу я не дуть. Флейта есть флейта. Она всегда возвышается над всем остальным.

—Послушай меня, Банджо, — сказал Рэй. — Пускай Лопух сыграет соло на флейте, а вы все вместе подхватите

вприпеве. Припев — это самое важное.

—Д’ло г’ришь, — согласился Мальти, который налегал на крошечный жестяной рожок и, при своем великанском росте и сложении, выглядел при этом презабавно.

И Лопух сыграл соло. А когда Банджо, Талуфа и Мальти подхватили припев, Белочка вместе с Денгелем

повели всех танцевать. Белочка — жилистый и длиннорукий. Денгель — жилистый, длиннорукий и длинноногий. Пару они составляли сногсшибательную, особенно когда Денгель вдруг повернулся к Белочке спиной и пошел по всей комнате с эдаким птичьим подскоком, кивая, прижимая руки к бокам и стиснув кулаки, точно изготовившись к бою. Белочка и остальные парни повторяли за ним, образуя какой-то неви-

данный хоровод, в котором все делали одно и то же простое движение и стучали по полу каблуками, — и сколько же во всём этом было дерзости, бойкости!

Это, пожалуй, было почти то самое, что Банджо, сам того не сознавая, подразумевал под эстетическим воплощением своей идеи об оркестре. Если бы можно было взять и переправить на какую-нибудь из столичных сцен его самого и его друзей, тех, что играли, и тех, что плясали, — прямо такими, какими были они в эту минуту, — то успех их мог бы превзойти даже самые смелые его мечты.

Яводил ее кататься — скачет лучше во сто крат,

Яводил ее кататься — скачет лучше во сто крат,

Яводил ее кататься — скачет лучше во сто крат, Постой, Каролина, постой!

О, Каролина, постой!

Пятеро мужчин за барной стойкой покончили со своими напитками и перешли за стол к пляжной компании. На них были баскские береты. Они аплодировали музыкантам. Один из них был толстяк, его словно бы опоясывал спасательный круг — но то была плоть из мускулов и крови, а не рыхлая мякоть водянистого плода. Он купил музыкантам выпить и попросил Банджо играть еще. Стаканы звякнули. Лопух встряхнул флейту, отер мундштук и вновь заиграл.

Гуськом вошли девицы из лачуг с Рэевой любительницей абсента во главе. Они растащили парней и пустились с ними в пляс в обычной своей шумливой, неестественной манере. Но как только музыка умолкла, отвернулись к вновь вошедшим. Как чайки неотступно следуют за кораблем, точно так же и девицы не отставали ни на шаг от пляжной компании, если тем подворачивалось какое-нибудь выгодное дельце. Здесь, в Канаве, соперничество между мужским сообществом и женским было

весьма напряженным. Девицы были не прочь поразвлечься с пляжными ребятами, если те собирали выгодных клиентов, на которых девицы могли наложить лапы; когда же пляжные ребята, будучи не при деньгах и вообще никакой выгоды девицам не суля, пытались, с обычным мужским тщеславием, к ним «подкатить», то с безжалостной неизбежностью натыкались на исполненное брезгливости — особенно если где-то впереди и вправду маячил шанс заполучить добычу пожирнее — плечо какого-нибудь белого, крайне недовольного тем, что рядом ошивается черный бездельник с пляжа и завидует его утехам.

Девицы выпросили у белых моряков напитки — достаточное количество, чтобы разогреть их перед оказанием услуг куда более существенных. Но моряки на этот раз ограничились вином и пением. Впрочем, одного из них, средненького, чернявого и тонколицего, по-быстрому, умело обработали, поуговаривали как следует и увели. Оставшиеся товарищи заказали еще вина для Банджо и его парней. Девушки, все, кроме одной, демонстративно отвернулись и ушли, презрительно встряхиваясь. Осталась же любительница абсента. С жадностью допив вино, Лопух снова с нежностью погладил флейту.

Яводил ее на танцы — перепляшет хоть кого!

Яводил ее на танцы — перепляшет хоть кого!

Яводил ее на танцы — перепляшет хоть кого! Постой, Каролина, постой!

О Каролина, постой!

Музыка была так хороша, что круглого моряка она словно бы подтолкнула поближе к музыкантам. А когда

сделали перерыв, моряк фамильярно обнял Лопуха за плечи. Банджо скроил забавную гримаску и похабно протянул:

—Ого, какие телячьи нежности!

—Собачьи нежности, — хихикнул Лопух и запел что-то душещипательное:

Так слушай, и я расскажу тебе всё: Испанец тот сердце похитил мое…

—Ладно, ладно, берись уже за флейту, — прикрикнул Банджо, куражась.

—Как насчет «Вест-индского блюза»? — предложил Лопух.

—А может, сыграете «Встряхни эту штуку»? — сказал Денгель.

—Еще раз «Каролину», — решил Банджо. — Мы отыграем весь номер от начала и до конца, а Рэй скажет нам, каково оно получается. Идет, дружище?

Лопух взялся за флейту, а толстый моряк сел, приставив к губе указательный палец. Сутенер любительницы абсента, запаршивленный коротышка в синей робе

сбезжизненным стеклянным взглядом, заглянул в бистро и поманил ее пальцем. Она подошла ко входу, он вручил ей что-то и испарился. Это была морковка, кое-как почищенная здоровенная морковка, выращенная крестьянами на плодородной почве Прованса.

Девушка вернулась и сунула морковку прямо под нос круглому матросу. Тот побагровел, заорал: «Шлюха!» — и ударил девушку по лицу, а когда она упала, то и пнул. Девица вскрикнула.

Уже собиралась толпа; хозяйка метнулась к дверям и заперла их. Минуту спустя девица поднялась, и хозяйкин подручный, рабочий из доков, заглянувший вечером в бистро, выпустил ее наружу и снова задвинул щеколду. Толпа рассосалась.

Постой, Каролина, постой…

Моряк, который влепил девушке пощечину, предложил пляжной компании еще вина.

—Вот такая она жизнь, приятель, без нежностей, — сказал Банджо Рэю. — Так что не миндальничай с ними, не то они тебя сами с потрохами сожрут.

—Да я бы ее до смерти задушил вот этими самыми черными руками, — откликнулся Рэй.

Чернявый матрос, которого утащили в бордель, вернулся со своей шлюхой и заказал ей ликеру — куантро. Воссоединившись, вскорости пятеро моряков удалились. Всего несколько шагов прошли они по переулку, когда рявкнули два выстрела, и пляжные ребята бросились к дверям. Толстяк бежал назад.

—Они убили моего товарища! Убили моего

товарища! — кричал он.

С набережной примчались на велосипедах двое полицейских. Быстро наросла заново всё та же толпа, обитатели окрестных мрачных развалюх и темных бистро, но не нашлось среди них свидетеля, который видел бы убийцу или откуда стреляли. Четверо моряков стояли над лежащим ничком товарищем — чернявым, купившим девушке куантро. Пули, предназначавшиеся толстяку, убили его наповал.

IX. Рубашка Талуфы

Талуфа был родом из нигерийского буша. Он посещал миссионерскую школу, где выучился чтению, арифметике и грамоте. В Лагос его перевез какой-то мелкий британский чиновник. Возвращаясь домой, англичанин взял Талуфу с собой в качестве мальчика-слуги. Талуфе в то время было

тринадцать. Около трех лет прислуживал он своему господину в городке Мидленд. Потом ему это обрыдло; белыми лицами он был сыт по горло. Он сбежал в Кардифф и там, среди населяющих порт цветных моряков, почувствовал себя гораздо лучше. Молодой, смелый, бесхитростный, он стал любимцем портовых девушек. Он назвал Кардифф своим домом и оттуда юнгой отправился в плавание. Там он был в 1919 году, во время уличных столкновений между белыми и цветными, и был ранен — получил кирпичом по голове.

После беспорядков он отправился в Америку и там слинял с корабля. В Штатах он жил, пока не были приняты новые квоты к иммиграционному закону; то, что он проник

встрану нелегально, вскрылось, его арестовали и депортировали. В Америке он примкнул к движению «Назад

вАфрику» и свято поверил в химеру «Черной звезды», эту грандиозную затею коммерсантов, решивших якобы воссоединить негров Нового Света с неграми в Африке. Он накупил акций, а когда весь этот пузырь лопнул, зачинщиков изобличили, а лидера посадили за мошенничество, — Талуфа продолжил верить в него и в его идею «Назад

вАфрику».

Талуфа уверял, что среди африканцев пропаганда «Назад в Африку» творит чудеса. Он рассказывал Рэю

о том, как по всей Западной Африке местные жители сходятся поговорить о будущем, а те, что в портах, забыли всю свою смиренность, поднимают головы, собираются в группы, ждут Черного Освободителя, так что уже и коло-

ниальные правительства занервничали, стараются заткнуть рот пропаганде и в особенности не допускать распространения «Негритянского мира» — главного печатного органа движения «Назад в Африку».

—Пускай Черный Освободитель сначала хотя бы сам себя освободит из тюрьмы белых людей, где его угораздило оказаться, — сказал Рэй.

—Его не угораздило — это проклятые англичане его упекли, — возражал Талуфа.

Талуфа был совершенно убежден в правдивости ходивших среди негров слухов — мол, судебное преследование Маркуса Гарви в Соединенных Штатах и заключение его инициировали представители британской разведки. При этом возвращаться в Западную Африку прямо сейчас Талуфа не собирался. Это было его первое знакомство с великим провансальским портом, о котором он, как

имногие, столько слышал и столько мечтал. Он рассчитывал какое-то время поглядеть, что тут к чему, а потом отправиться в Англию.

Идея Банджо с оркестром тут же его захватила. В отличие от Лопуха, он не привередничал насчет того, какую музыку стоит играть, а какую нет. Ему нравилась

любая ритмичная музыка, особенно такая, которая опьяняла чувственностью. Банджо быстро стало ясно, что они понимают друг друга с полуслова. Если Талуфа заводил свою волынку насчет «Назад в Африку», Банджо почтительно выслушивал его, а за ответами отсылал к Рэю.

— Я не шибко образованный, приятель. Спроси у моего друга Рэя.

Назавтра после той длинной наполненной музыкой ночи Банджо повел Талуфу взглянуть на волнорез. Во второй половине дня, вернувшись из Ла-Жольет в Старый порт, они сделали привал в бистро на площади Де Ланш — решили выпить прохладного вина. Площадь Де Ланш — на полпути между Жольет и Бомжатником. Картье Резерв отлого поднимается к перекрестью мрачных переулков и там и обрывается.

Покончив с бутылкой, парни направились к Канаве по одному из переулков, и тут их внимание привлекла красивая девушка возле входа в бистро. Она прямо держала спину, фигура у нее была мальчишеская, волосы — как апельсин. Она стояла, положив правую руку на пояс, а левым плечом прислонившись к дверному косяку, между пальцев держала сигарету и курила механически, с выражением безграничной скуки. Чуть дальше, на другой стороне переулка, стоял спиной к фонарному столбу молодой китаец; он поманил ее. Худой до крайности, безбедрый,

он смахивал на ящерицу, и его гладкое тускло-желтое лицо хранило каменную неподвижность; взор, почти скрытый за диковинным, длинным разрезом, пылал яростью.

—Вот ведь любимец желтолицых богов, — воскликнул Банджо. — Девица-то шикарная!

—Никогда не интересовался белобрысыми, — сказал Талуфа.

—Посмотри-ка на нее и на этого милягу-китаезу. Она его боится.

Ни единый мускул не дрогнул в лице китайского юноши, когда девушка медленно, неохотно подошла к нему.