Банджо. Роман без сюжета

Ирека заревела, накрыла девушку с головой

ипотащила вниз по течению. Бабка увидела, как там, вдали, с берега в воду скользнул крокодил — и мигом сожрал девушку. Так и застукали бабкины косточки, когда зашлась она от радости своим тоненьким колдуньиным смехом.

— Лишился крови крокодил — и воровку проглотил!

Но когда вернулась бабка домой, оказалось, что

идом, и сад как сквозь землю провалились; соседи теперь звали ее проклятой ведьмой и прогнали из селения. И вот однажды чудесным ясным днем добралось это иссохшее дряхлое создание до новой страны и вдруг видит: а старый сад ее

ихорошенький домик — вот они! А у ворот стоит

ее внучатая племянница, теперь — прекрасная темнокожая принцесса, и рядом с нею — молодой вождь, ее муж.

Никак не хотела признать бабка в стоящей перед нею женщине свою хилую внучку. Но принцесса сказала: «Бабушка, ты думала, я погибла, но крокодил-то был — мой муж».

Тогда упала старуха на колени и вскричала: «Отдай меня на съедение леопардам, дитя, ибо плохой я была тебе сродницей».

Но принцесса ответила: «Нет, бабушка, мы с тобой одна плоть и кровь, так что заходи и живи в этом доме и этом саду до конца своих дней».

Когда Рэй закончил, рассказывать народные предания захотели все сенегальцы без исключения.

— И у нас рассказывают похожую сказку, — сказал сержант. — Про испытание водой и огнем. А теперь послушайте мою историю…

И сержант заговорил:

Леопард наводил ужас на всю округу. Он устраивал ловушки для других зверей и заполучал лучших из них. Звери до того его боялись, что не могли свободно передвигаться по родным джунглям. Они созывали тайные сборища, на которых судили и рядили, как избавиться

от леопарда, но так и не могли его приструнить. Однажды леопард с надменным видом семенил

по своим владениям, как вдруг, проходя под деревом, услыхал где-то над головой чарующий мелодичный звук. Леопард остановился и задрал голову.

Вскарабкавшись на дерево, он обнаружил в стволе дупло — оттуда-то и шел этот звук. Он запустил

вдупло лапу — и кто-то схватил ее.

—Кто меня держит? — закричал леопард.

—Я, крученица-верченица, — откликнулись из дупла.

—Что ж, дай я погляжу, как ты крутишь-вертишь. И тут леопард почувствовал, как его закрутило

и завертело, закрутило и завертело, так что он чуть не задохнулся, а потом отшвырнуло; тогда

он с грохотом полетел вниз и упал в нескольких ярдах от дерева в какие-то кусты.

После этого он пошел к кузнецу и заказал себе шесть стальных крючьев, крепких и острых-преострых.

Леопард вернулся к кустам, в которые давеча рухнул, и спрятал среди веток стальные крючья. Затем устроился под деревом и стал поджидать зверей, которые ходили туда-сюда поодиночке. Первым появился медведь. Леопард сказал ему, что там, на дереве, спрятано кое-что вкусное, и послал медведя это добыть. Когда медвежья лапа угодила в ловушку, леопард велел ему произнести те самые слова, что он сам произнес в прошлый раз. И тогда

медведя закрутило и завертело, а потом отшвырнуло вниз — и медведь упал брюхом на стальные крючья

имгновенно умер. Леопард подбежал, схватил тушу

испрятал в кустах.

Проходила корова — и также повстречала свою погибель. Собака, свинья, коза, кролик, осел, кошка, газель — целая толпа зверей — последовали за коровой и медведем.

А потом мимо с важным видом прошествовала обезьяна. Она сидела в своем укрытии на верхушке дерева и оттуда видела всё, что делается внизу, — а всякий знал, что если уж кто и может перехитрить леопарда, так только она.

Она походя кивнула леопарду в знак приветствия

идвинулась дальше. Но он окликнул ее:

—Эй, обезьяна, а наверху есть кое-что вкусненькое!

—Где наверху? — спросила обезьяна.

—На дереве. Слышишь музыку? Полезай и глянь. Там полное дупло вкуснятины. Я пробовал.

Обезьяна, прыгая с ветки на ветку, проворно забралась на дерево и заявила, что не видит никакого дупла.

— Да вон же оно!

Обезьяна повернулась к дуплу спиной и обвила ствол хвостом.

— Я не вижу.

Леопард перепрыгнул через обезьяну, оттолкнул

ееи указал на дупло:

—Вот оно, вот!

Обезьяна резко толкнула леопарда. Его лапа глубоко-глубоко ушла в дупло, и кто-то схватил ее. Обезьяна, заклекотав, помчалась вниз по стволу,

ихвост ее так и плясал над головой.

—Ах, милая обезьянка, — заскулил леопард. — Кто-то меня схватил.

—Кто?

—Ах, я не знаю. Кто-то ужасный. Кто-то дьявольский.

—Да как звать-то его?

—Не знаю.

Разговор оборвался, и обезьяна принялась весело прыгать вокруг дерева, шлепать себя по щекам и корчить рожи — такое у нее было настроение. Леопард заговорил опять:

—Ах, милая обезьянка, там подальше, в кустах, кое-какие крючки. Сходи туда да повыдергивай их, а?

Обезьяна отправилась куда сказано и закрепила крючья понадежнее. Леопард видел, как остро сверкают они на солнце, и заохал. Наконец обезьяна взлетела на дерево и как заголосит:

—Кто это держит меня?

Леопард завыл.

— Я, крученица-верченица, — ответили из дупла.

— Дай погляжу, как ты крутишь-вертишь! — крикнула обезьяна.

И леопарда закрутило-завертело, закрутилозавертело — и наконец полетел он с дерева на стальные крючья. А обезьяна отыскала груду

мертвых тел и созвала всех зверей на большой пир. С леопарда они содрали шкуру и сохранили ее как трофей. Животные избрали обезьяну своей

королевой, и в их краю снова настало благополучие.

— А теперь я расскажу вам историю, — сказал Белочка.

Жил когда-то в старые, довоенные времена в Алабаме один ниггер по имени Сэм — слуга белого

человека. Он был домашним слугой, и для хозяина и миссус лучше, чем он, было не сыскать. Но Сэму мало было считаться лучшим-разлучшим из всей домашней прислуги. Он хотел быть величайшим ниггером из всех хозяйских ниггеров. И вот решил Сэм заделаться пророком и принялся всех уверять, будто может предсказывать грядущее.

От давних, еще дорабских времен досталось Сэму кой-какое соображение насчет грома и молнии, а еще он понимал, когда должен начаться дождь. Но даже с таким умением не удавалось ему, как ни крути, вознестись над ниггерами с плантации, потому как был у них свой собственный парень, который замечательно преуспевал в волшебных делах. Этот

другой колдун прямо-таки с ума сводил нашего Сэма. Наконец, чтобы произвести по-настоящему

сногсшибательное впечатление на домашних слуг

ина работников с плантации, начал Сэм прятать повсюду вещи — а потом бросил вызов другому колдуну: пусть найдет! А когда не справится, тут-то Сэм и напророчит, где искать пропавшее.

Он отыскал морскую свинку в детской колыбели. Кролика вычислил в кладовой, когда тот подъедал тамошний сыр. Петуха, пропавшего из курятника, обнаружил в сарае — тот был поглощен жестокой схваткой с кошкой. Старая мамушка Джоан потеряла свой цветной платок — и Сэм нашел его в двуколке, у кучера под сиденьем. А еще она не могла спать по ночам — и он выяснил, что в ее камышовом матрасе свила гнездо крыса.

Прозорливость Сэма возвысила его над всеми домашними слугами и над неграми с плантации,

ислава о нем прошла по всему округу. И однажды

с визитом к хозяину Сэма заявился владелец соседней плантации. И хозяин поспорил с ним на тюк хлопка, что его ниггер Сэм сумеет отыскать любой предмет, который тот спрячет.

Сосед принял пари, велел завязать Сэму глаза и запереть его в одной из хозяйственных построек,

а другим неграм велел вынести старую, здоровенную корзину для хлопка. А сам поймал лиса и накрыл корзиной. Потом Сэма выпустили, и сосед спросил его, что спрятано под корзиной.

—Есть у меня такое прозловестие, что сегодня предсказывать не стоит, хозяин, — сказал Сэм.

—Назвался груздем — полезай в кузов, — возразил хозяин. — Я на тебя поставил, и я же знаю, что ты всё что хошь угадать можешь.

Сэм затряс головой и, уставившись на корзину, сказал:

—Поймали-таки хитрого лиса.

—Ура! — закричал хозяин. — Я же сказал, что мой ниггер может угадать что хошь! — и выпустил лиса из-под корзины.

Сэм было струхнул и сник. Но стоило ему увидеть лиса, как он высоко задрал подбородок, расправил плечи и стал вышагивать важно-преважно, аж раздуваясь от гордости.

С той поры американский негр как лисица — для белого льстеца, а тот ему за это денежки.

—А вест-индским неграм кто платит, за то чтоб обезьянничали?

—Эй, ниггер, ты чего цепляешься? Ты, по-моему, вообще говорил, что сам француз!

—Эту историю рассказывают белые люди, — сказал Лопух.

—Да черт побери, наплевать, кто ее рассказывает, — воскликнул Рэй. — История отличная.

—Я тебе расскажу настоящую историю, друг, про людей, — сказал Банджо. — Не про обезьян и не про лис.

—Валяй, — откликнулся Рэй.

—Речь пойдет об одном белом парне, с которым

япознакомился, когда служил в канадской армии и приехал в отпуск в Париж. Мы столкнулись с ним в кафе на ГранБульвар. Он оглядел мою форму и, хоть видит всё собственными глазами, всё равно спрашивает — мол, кто

ятакой. Я говорю — канадский солдат.

Он вскочил и поинтересовался, не хочу ли я выпить. А я не прочь. И тогда он говорит — мол, если у меня нет никаких особенных возражений, не соглашусь ли я составить ему компанию в прогулке по городу любви Парижу. Я говорю белому — мол, я всегда за всё хорошее. Ребята, этот белый был набит деньгами под завязку — так же верно говорю, как то, что черным золото не идет, и он был не какой-нибудь вам прогрессивный янки, а самый что ни на есть южный джентльмен. Этот малыш водил меня в самые шикарные парижские кафе и заказывал только и исключительно самую дорогую выпивку. И когда мы наконец напились, и напились как следует, в стельку, и превратились в эдакую парочку окосевших придурков,

он и говорит: «Приятель, мы с тобой будем вместе весь день и всю ночь, а если хоть в одном заведении этого гребаного лягушачьего города откажутся тебя обслужить, мы там камня на камне не оставим, и я полностью возмещу ущерб,

атебе дам тысячу франков.

—Старый педрила! Так и сказал? — вскричал Лопух.

—Ни слова от себя не прибавил, уж поверь мне, — откликнулся Банджо. — Я говорю, этот белый юнец от денег просто лопался. Когда он собрался платить за первые напитки, он вывалил на меня пачку долларов

толщиной с колоду карт. Потом как будто сообразил, что уж больно широко шагает, запихал ее обратно в карман,

аиз другого кармана вытаскивает вот такенный ворох французских купюр. И все крупные — полтинники, сотки, пятисотки, тысячные. Да уж, ребята, а потом мы пошли ужинать в самый отпадный район Парижа, на Елисейские, блин, поля. Приходим в ресторан — из таких, где жрут одни герцоги с лордами, всякие там чуваки из высшего общества.

Впустил нас мужик в таком наряде — ну ни дать ни взять принц Уэльский парад принимает.

—Ты принца Уэльского отродясь в глаза не видал, ниггер, — вмешался Белочка.

—Видал-видал. Он два раза смотр нашему полку проводил. Солдатики от него прям кипятком писали.

—Ну и какой он?

—Какой? Ну, принц Уэльский, самый-пресамый. Как огурчик.

—Я м’тался не ‘ньше твоего, Б’нджо, но я т’кие р’скошества только н’ к’ртинках в’дал, — с восхищением выговорил Мальти.

Банджо продолжал:

—Нам прислуживало шесть парней, все как один разодеты, точно белые джентльмены на балу. Народ!

Яв жизни не видал, чтоб так на стол накрывали, один раз только — когда работал на яхте у миллионера. А когда поужинали — прыг в авто и поехали на Монмартр. И вот это был всем Монмартрам Монмартр: и тебе «Парадиз», и «Табарен», и «Ша Нуар», и «Мулен Руж». И повсюду — белые с ниггерами. Но мой белый был вообще без тормозов. Ни один чернокожий без выпивки не остался, ни в едином баре — угощал всех, кто соглашался за него выпить.

Рассвет мы встретили в одном из самых шикарных питейных заведений Парижа, чистый блеск. И всё вокруг было для меня одного. И в остальных местах было то же самое. Они все существовали для одного меня. Белый юнец не упустил ни единой мелочи — заплатил за всё.

—Невероятно, — у Белочки глаза вылезли из орбит.

—За всё, говорю тебе.

Банджо продолжал:

—Этот малыш был просто мистер совершенство,

ипри этом такой миляга, такой искренний, вы даже не представляете. Честное слово, если бы не линия Мейсона-Диксона, да эта светлая кожа — лучшего товарища для путешествий мне не сыскать. Еще раз

говорю — заплатил за всё, за что только можно было, ни от чего не отбрехался, и не было там больше никого, кто бы вот так же за всё платил. И да, спать мы хлопнулись вместе,

ихотите верьте, хотите нет, а я не вру: ничего не было, только дрыхли на одной койке, и всё. И наутро, прежде чем исчезнуть, вручает мне тысячу франков и спрашивает, кто, по-моему мнению, величайший народ на земле. Я отвечаю, мол, как по мне, так французы. Нет, говорит, не они. Ниггеры — величайший народ на земле.

—Он так и сказал — ниггеры? — вскричал Лопух.

—Ну, не совсем. Он сказал — цветные.

—Что ж, вам всем тоже не помешало бы научиться говорить «негры» и «цветные» вместо «ниггеры»

и«черножопые», — заметил Лопух. — Если мы сами себя не уважаем как расу — чего же ждать от белых.

—У нас у самих всё путем, — сказал Банджо.

—А вот и не путем. Мы должны прекратить называть друг друга этими рабскими кличками.

Банджо принялся насвистывать «Встряхни эту штуку». Потом вдруг прекратил и повернулся к Рэю.

—Ну что скажешь про мою историю, годится для большого полотна?

—Первый сорт.

—Что ж, хорошо. Давай теперь используй что глянулось.