Банджо. Роман без сюжета

Он стоял как вкопанный, пока наконец носки ее ног чуть ли не соприкоснулись с его, а лицо вплотную приблизилось к его лицу. Затем он сказал ей что-то, и губы его при этом едва шевелились, а когда она собралась что-то ответить

ираскрыла было рот, китаец поднял колено и со всей силы ударил ее прямо в живот. Девушка взвизгнула и навзничь рухнула на тротуар.

На площади Де Ланш встрепенулся полицейский

ипоспешил вниз, ведя рядом велосипед; он собрался задержать китайца. Девушка немедленно поднялась, схватила молодого человека за руку и закричала на полицейского: «Оставьте его! Оставьте его в покое!» Быстро собрались зеваки, они глумливо хохотали, и полицейский ретировался в некотором смущении.

«Sale vache à roulette!32 — Парень-китаец, взяв девицу за шкирку, сказал: Ну пошли!» — и так и пинал ее до самой Канавы. И та, даже не пискнув, покорно пошла куда велено. Вокруг них стайкой приплясывали бледные детишки и со смехом кричали: «Китаезы! Китаезы!»

—Как она почитает и слушается своего господина, — сухо заметил Талуфа.

—Вот уж кто в Канаве настоящие казановы, так это китайцы, — сказал Банджо. — Всегда знают, где раздобыть приличный костюм, да еще расхаживают с таким видом, как будто они у себя дома.

Талуфа отправился ужинать в антильский ресторан. Банджо этот ресторан как-то невзлюбил и не пошел с ним. Талуфа обещал, что встретится с пляжной компанией

32 Гребаный бездельник на колесах (франц.).

после ужина в их любимом бистро на другой стороне Бомжатника, и там они поиграют.

Приверженность Талуфы движению «Назад в Африку» проистекала не только из согласия с идеями

Гарви, но и из собственных убеждений, а также из склада его характера. В «Антильских» он обосновался потому, что гостиница, при которой и был этот ресторан, предназначалась главным образом для черных (хотя это не мешало маленьким канавным гомикам, которых приманивала сюда возможность разжиться опиумом, ошиваться тут и промышлять своим делом), и владела всем заведением негритянская супружеская чета.

Ресторан «Антильские острова» выходил прямо на Бомжатник. Он располагался в одном из самых узких, самых сырых, самых загаженных переулков, но стоило войти внутрь — и вас захватывала теплая, жизнерадост-

ная атмосфера маленького вытянутого зальчика. Высокие узкие скамейки, расписные стены — всё это делало его похожим на какой-нибудь вертепчик в Гринвич-Виллидж. А если вы хоть немножко разбираетесь в вест-индской кухне со всеми этими блюдами из риса и голубиного гороха, рыбой, жаренной на кокосовом масле, и соусами, подкрашенными в красно-желтый цвет плодами растения аннато, то здешний вкусный пряный дух просто пленил бы вас.

Они играли бегуэн — мартиниканскую версию «бабника», или ямайского «бурра», или сенегальской «бомбы». Высокая, широкая в кости хозяйка начала танец. Лучащийся заряд так и исходил от нее, как пар от котла. Она танцевала с громадиной-сержантом, который ни на секунду не переставал что-то говорить на мартиниканском диалекте, и глубокий его голос словно бы обладал вкусом

и цветом — сразу вспоминался неочищенный тростниковый сахар. Хозяйке нетрудно было занять главенствующее положение, и рядом с ней остальные девицы казались подтанцовкой. Глаз радовался слаженным движениям этого восхитительного джазового кружения, и ритм его отзывался приятным теплым щекотанием в крови Талуфы, который сидел там же и, причмокивая, доедал жареный рис с сосисками, сдабривая его бутылкой старого бордо.

Бегуэн, «бабник», бурра, бомба — что за дело до названия, ведь никогда негры не бывают такими прекрасными, такими колдовскими созданиями, как в этом великолепном выплеске примитивной, африканской энергии секса. В этом танце — тысячи движений на любой вкус, рисунок его так сильно зависит от индивидуального ритма каждого танцора и так мало от этикета и правил, и танец этот — ключ к гармонии африканской жизни…

Вместе с хорошенькой местной француженкой

вресторан вошла темнокожая арабка. Ее густые дразнящие волосы стояли торчком. Рот ее был похож на распустившийся колокольчик, на лепесток которого присела пчела, а взгляд, казалось, блуждает повсюду — такие подвижные глаза бывают только у арабов. С того самого вечера, когда она так громко заявила о себе на танцах под «Встряхни эту штуку», она где-то пропадала, а как раз сегодня вернулась

вМарсель.

Талуфа видел ее впервые — и тут же потерял голову. Они переглянулись; в его взгляде был вопрос, в ее — незамедлительное согласие, и вот он вышел

с нею танцевать. Они говорили на разных языках, но что за беда? Всё мощнее захватывавшее Талуфу переживание было красноречивее всяких слов. И к этому переживанию

примешивалось еще чувство национальной гордости тем родственным сходством, которое существовало между ним и его партнершей, так что он даже прошелся во время бегуэна особой, по-королевски величавой африканской поступью…

Натанцевавшись, они сели вместе, и девушка захотела выпить игристого. Талуфа уже подливал в бокалы из второй бутылки, когда вошел искавший его Банджо.

—Ради всего святого! — заорал Банджо. — Ты что ли сегодня вообще не придешь играть, парень?

Не понимая, о чем речь, но догадываясь, что Банджо собирается увести Талуфу, девушка воззрилась на него

снеприязнью. Она знала, конечно, что он из тех, пляжных.

—Перебьетесь сегодня без меня, — хрипловато ответил Талуфа своим глубоким голосом, рассеянно перебирая струны на гитаре.

—На хрен это всё, — сказал Банджо. — Ты же

не можешь вот так всех кинуть. Пошли, подсобишь нам. У тебя потом вся ночь будет на эти дела. Рэй притащил с собой двоих белых, и я хочу сбацать им что-нибудь отпадное. Они англичане, могут нам пригодиться. Удача

сама плывет в руки, тут клювом не щелкай. Эти помотались по миру, вроде нас с тобой и Мальти, они в белой Европе этой самой все стоящие места знают.

—Но у меня тут дельце позавлекательней, — возразил Талуфа.

—Послушай, чувак, скажи ей, что вы увидитесь позже.

Яс ней всё улажу. Это же Марсель. Всё может подождать, только само Время не ждет, хватает как есть тепленького.

Отвоевать Талуфу у девицы было непросто, но Банджо проявил всё свое красноречие, пообещав

вернуть его в «Антильские» в целости и сохранности,

инаконец преуспел.

—Вернешься, без дураков! — повторила она, когда Банджо уже открыл дверь.

—А ты прям по уши, да? — заметил Банджо, когда они шли через Бомжатник.

—Как есть черная жемчужина, — был ответ.

—Смотри в оба, блин, — сказал Банджо. — Наш цвет — самый прибыльный бизнес в этом богоугодном городишке. Один я из всех черножопых в состоянии обходиться без баб. Латну видал? Я даю ей жить так же, как сам живу, потому как я — вольная птица.

—Да, я заметил, ты с ней дурью не маешься, — согласился Талуфа. — Мальти — так тот совсем пропащий. Но и с тобой мы непохожи. Меня вообще не волнуют получерные.

—Да ладно дурака валять, — со смехом воскликнул Банджо. — Не рассказывай мне, что весь свой путь «назад в Африку» ты проделал, ни разу не оступившись по дорожке расовой чистоты — самой узкой и унылой, которая ни одному смертному еще не давалась.

—Я вообще не валяю, — откликнулся Талуфа. — Я как есть стопроцентный африканец.

В«логове» их дожидались Белочка, Лопух, Имбирёк, Мальти и Рэй с двумя клиентами. Они были британцы

ижили в верхней части города, но в Канаве появлялись частенько. Рэй подцепил их возле одного из туристических бюро на улице Каннебьер. Как и он сам, они просто путешествовали. Но в Марселе пробыли уже довольно долго. Рэй еще ничего о них не знал — ни чем они занимаются, ни что привело их в Марсель. Их английский выдавал

людей образованных, а у того, что повыше, был колониальный акцент, какой именно — Рэй определить не мог. В «логове» они угощали пляжную компанию и привлеченных их появлением девиц лучшими ликерами и бренди, какими могло похвастаться заведение.

—Он там как раз уже готов был провалиться ко всем чертям с одной темнокожей красоткой, — крикнул Банджо, когда они с Талуфой вошли. — Я спас его в последнюю минуту.

Все расхохотались, и старое бистро заходило ходуном.

—С кот’рой им’нно? — ревниво поинтересовался Мальти.

—С губастенькой плясуньей, той, что всё задом-то трясла.

—Самая хрустящая и самая сладкая шоколадная конфетка во всей проклятущей Канаве, — сказал Белочка.

—Теперь, когда у нас есть этот чувак, мы сыграем вам «Каролину», — объявил Банджо.

Яводил ее на танцы — перепляшет хоть кого!

Флейта Лопуха благозвучно вывела мотив, и остальные что было мочи подхватили припев:

Постой, Каролина, постой…

Британцы потребовали для парней шампанского.

У барменши было только обычное игристое, кларет и Royal Provence. Ей велели послать мужа за шампанским. Тот вернулся с четырьмя бутылками Mercier с белыми этикетками.

—Так-то лучше, — сказал высокий. — Терпеть не могу дешевого привкуса этих приторных игристых вин.

Вперерывах между шампанским парни играли

итанцевали. «Каролина», «Мама-папа», «Моя крошка», «Встряхни эту штуку», «Гарви-блюз» — и вообще весь блюз, какой Банджо смог припомнить.

Потом британцы ушли, а шампанское в бутылках еще оставалось, и к тому моменту когда парни доиграли, все они уже пришли в состояние легкого, восторженного опьянения.

На Бомжатнике их нагнала Латна и ухватилась за Банджо. Компания начала расходиться. Каждого звала

за собой мечта! Талуфа был в хмельном тумане, но помнил о своем свидании в «Антильских». Латна и Банджо пошли с ним, но, когда они добрались до места, ресторан оказался закрыт. Они вернулись на Бомжатник, где обнаружили пошатывающихся Мальти, Белочку и Имбирька, которые никак не могли определиться, куда же им идти.

—Пойдемте-ка заполируем где-нибудь, — предложил Банджо.

—Нет-нет, — запротестовала Латна. — Уже слишком поздно, и вы все пьяные.

—Молчать, — сказал Банджо. — Не суй нос в мужские

дела.

Они немного прошли по набережной и отыскали кафе. И там обнаружили девушку Талуфы: исполненная презрения, она пила пиво с каким-то белым капралом, который, судя по виду, был на мели и вообще сыт этой жизнью по горло — ведь простой солдат не может наслаждаться всеми ее радостями, если до получки еще как пешком до Китая.

Девушка просияла и тут же, без церемоний, бросила солдата, чтобы взять под крыло Талуфу — а у того ноги в косичку заплетались. То, что он не вернулся в «Антильские», сильно ее огорчило. Она ведь по случаю

даже переоделась — нарядилась в винно-красное платье, струящееся, поблескивающее. Кудрявые волосы она уложила корзинкой, и в своей пышной красоте, во всём своем манящем очаровании казалась настоящим чудом совершенства, порожденным любовью янтарного Египта и чернокожего Судана.

Мальти забрал у Талуфы гитару.

—Хочу ‘ще по’грать, — прогудел он нараспев. — Сна н’ в ‘дном гл’зу.

Девица увела Талуфу.

Уже снаружи Латна сказала Банджо:

—Не на ту девчонку твой друг нарваться. Я ее знаю. Нехорошая она.

—О-о… Да не убьет же она его, — отмахнулся он. — Давай не будем сопли разводить.

Мальти достиг уже той восхитительной стадии опьянения, когда человеку хочется пить и дурачиться с добрыми друзьями всю ночь напролет. Белочка, который исхитрился многие из стаканов Мальти передать другим парням, был во вполне вменяемом состоянии, а вот Имбирька с головой заволокло непроницаемым туманом.

—Да’айте гулять, р’бята, — сказал Мальти. — Пока звезды не п’линяют.

Унего было немного денег, и они пошли в небольшое круглосуточное кафе. Мальти потихоньку бренчал на гитаре и напевал себе под нос отрывки из вест-индских «шай-шай» и «джамм».

Корделия, малютка, ты как вишенка темна, В кого же ты, Корделия, в кого ты влюблена?

По вечерам матросики в порту в три горла пьют И в темноте смугляночку никак всё не найдут!

Ну а при свете дня откуда на нее ты ни глазей — Девица как картинка, хоть сейчас ее в музей! Люблю ее и так и сяк, любой мне ракурс мил, А на коленки села — всю и разом оценил!

Они прикончили уже четыре бутылки белого вина с лимонадом, когда ворвался Талуфа, без пиджака, в выпростанной рубашке, хлопающей за спиной.

—Обокрала! Обокрала меня! — кричал он. — Забрала всё, что у меня было, до цента, и сдристнула!

—Всё, что б’ло? Б’нджо г’рит, у тя три тыщи б’ло! — воскликнул Мальти.

—Обокрала как? — переспросил Белочка.

—Обо-крала-как, обо-крала-как… — запел Имбирёк. Все трое говорили одновременно.

—Все три тыщи св’стнула? — допытывался Мальти. Талуфа объяснил, что ему хватило предусмотри-

тельности две с половиной тысячи оставить в отеле, но всё, что у него было с собой — пять сотен — девушка украла. Белочка, вне себя от досады на такую дремучесть, перебил его на полуслове:

— Рубаху в штаны заправь, брат, заправь рубаху.

Ты не с обезьянами на деревьях в джунглях своих сидишь. Ты на тротуаре, в городе белого человека. Заправь, говорю.

Талуфа был слишком взволнован, чтобы обратить внимание на его слова. Имбирёк потянулся к нему и одернул на нем одежду.

—Я был совсем в дрова, потому сразу заснул, — сказал Талуфа. — А когда проснулся, ее и след простыл. Я сразу подумал про бумажник и проверил карман пальто — но она выскребла всё до пятака.

—Значит, тебя еще и на пустом месте развели! — воскликнул Белочка. — Бог ты мой! Бабуины в твоем родном буше — и у тех больше соображения! И что ты теперь намерен делать?

—Я не знаю, — сказал Талуфа.

—Не знаешь?! — переспросил Белочка. — В тюрьму

еезасади! В кутузку! Ты что же, позволишь этой черной шлюхе отнести всё баблище своему белому сутенеру, пока мы на пляже лапу сосем? Засади, говорю.

Насчет полиции Талуфа сомневался. Мальти был к произошедшему безразличен, Имбирёк же горячо советовал махнуть на всё это рукой.

—Тебе стоило оставить деньги у нас. А теперь,

когда они так и так у нее, вот уж ни к чему связываться

сполицией. Надо проявить великодушние.

—Срать на такое великодушние! — заявил Белочка. — Встретил такого же мудилу, как ты сам, и теперь воображаешь, будто все на свете лохи вам под стать!

—Я не хочу, чтобы девушка моей расы отправилась под арест, — сказал Талуфа.

—Иди ты в жопу со своей расой! — заорал Белочка. — Шлюха и есть шлюха, неважно, розовая она или голубая. Нет никакой нужды ее арестовывать. Просто попроси полицейского, чтобы достал тебе обратно твой куш, а как