Банджо. Роман без сюжета

были только слегка тронуты помадой, платье — черное, как будто она носит по кому-то траур, но всё это только для отвода глаз. Желтой карточки, которая позволила бы ей жить полноценной канавной жизнью, у нее, по молодости, не водилось. А потому старшая девица играла при ней роль дуэньи и потихоньку вводила в курс дела. Она была здесь что-то около двух недель — говорили, сбежала из какой-то глухомани. Ею, ее юной красотой и свежестью, конечно, от души восхищались — среди потрепанных девиц постарше она казалась маленькой принцессой в кругу поломоек. Но тайная искорка интереса не горела в ее глазах. Она была худа, из-под румянца уже проступала лихорадочная бледность, и плоть казалась неприятно дряблой, обвисшей.

Те из канавных парней, кто не числился в сутенерах, только и делали, что сплетничали о ней. Говорили, что если девушку поймают полицейские, то упекут куданибудь за решетку, да на подольше, чтоб у нее было время подумать о своем поведении. Но все эти разговоры были не более чем трущобными сантиментами, ибо в Канаве никто ни от кого ничего не скрывал, и полицейские, так же как и сутенеры, с жадностью высматривали то, что хотели видеть сами, и закрывали глаза на то, чего видеть не хотели.

Не далее как месяц назад неожиданно изловили и утащили куда-то весьма примечательную парочку. Юноша семнадцати лет и шестнадцатилетняя девушка, оба из небольшого курортного городка. Они ворвались в канавную жизнь с тем же размахом, что был присущ черной пляжной компании. Она была подстрижена под

мальчика и носила платье вишневого цвета, он же, словно

романтический разбойник, одевался в черное и повязывал на шею алый платок, лихо сдвигал на пол-лица яркую шляпу и частенько появлялся с цветком в уголке рта. Девушка развлекалась чтением «Le Film Complet» и «Mon Ciné» и киноновеллами. Каждый день они обретались

водном и том же бистро и были влюблены друг в друга на какой-то особый, причудливый манер — точно артисты, позабывшие якобы о публике, — и влюбленность эта отличалась от обезьяньего маскарада, устраиваемого кар- ликами-сутенерами и их девицами, так же разительно, как добрый стакан красного вина отличается от понарошко-

вого канавного абсента, разбавленного водой. Быть может, эта юная пара привнесла в здешний всеобщий спектакль что-то такое, из-за чего старым актерам сделалась как кость в горле. Так или иначе, очень скоро они попались

вкогти властям.

Та девица, что насвистывала, игриво провела ладонью по курчавому плотному ежику на голове Рэя.

—Купишь мне выпить? — спросила она.

—Без проблем. А мне что за это будет? — поинтересовался он.

—А что бы ты хотел?

—Пропой то, что вот сейчас насвистывала. Слова знаешь?

—Putain! C’est ça?46 Конечно, я знаю «Кармен».

Якаждый сезон ее слушаю. Никогда не пропускаю. «Кармен», «Богему», «Миньон»… Всё обожаю. Но «Кармен» больше всего. Был какой-то год, когда я ходила на нее трижды, — артистка в роли Кармен была просто чудо.

46 Черт! И ты еще спрашиваешь? (франц.)

—Давай послушаем, как ты ее споешь. Я тоже люблю «Кармен», — сказал Рэй.

Девушка подошла к стойке, выпила apéritif sec47

изапела:

—Любовь — строптивая птица… Голос у нее был хриплый и прокуренный, протянуть

ноту подольше или спеть на самых верхах она не умела, — но как неотразимо она вжилась в свою роль: уперла руку в бок и обходила по кругу бистро, позируя, поигрывая зажатой в пальцах сигаретой! Рэй потому и попросил ее спеть, что его привлекла ее манера насвистывать. Она была настоящая Кармен. А как она поигрывала бедрами!

Комическая опера всегда доставляла Рэю огромное удовольствие. Она дарила ему безупречную иллюзию неразрывной сумасбродной связи между всеми искусствами мира. Пение, актерство, оркестр, все эти кричащие цвета. Завораживающая мешанина всего и вся. Ни один элемент не соразмерен другим. Всё как в жизни… и как в любви. Мир, явленный на сцене, нелеп настолько, что оказывается полностью правдоподобным.

Рэй вспомнил, как в первый раз вознесся в эмпиреи — отправился в Нью-Йоркский «Метрополитен» взглянуть на Джеральдину Фаррар в роли Кармен. Джеральдина определенно не выделывала все эти карменские штучки с таким нахальством, как эта девица. Покинуть цветной Гарлем ради оперы было всё равно что потихоньку улизнуть из домашнего, обжитого мира божественного блюза и рэгтайма и отведать какого-то экзотического блюда, привезенного из заморской музыкальной

47 Сухой аперитив (франц.).

страны. Товарищи со знанием дела постукивали пальцами по виску, когда он отправлялся к белым богам и подобным образом выбрасывал на ветер доллар-дру-

гой. В Гарлеме за доллар можно было получить целую гору всяких распрекрасных вещей. Так что он чувствовал себя одиноко — но бывал вознагражден сторицей потом, когда кровь его будоражило осознание необыкновенного сходства между комической оперой и сложносочиненной жизнью Гарлема. С тех пор он много путешествовал, но ни одно место не вызывало в нем, подобно Гарлему, такого же пьянящего возбуждения, которое он испытывал в комической опере.

В Канаве с пристрастием к опере дело обстояло иначе. Здесь ничего не стоило подцепить в какомнибудь бистро средненького спутника, кое-как годного для путешествия на оперный Олимп. И поэтому у Рэя никогда не возникало того чувства, которое он испы-

тывал в Гарлеме, — словно бы он покинул собственную уютную среду обитания ради мраморно-холодного мира дилетантизма.

Оперный мотивчик — легкий, ради разнообразия — в Канаве не казался диковинкой. Мелодия, порхающая из переулка в переулок, была так же естественна, как плеск дождевой воды в водостоках. Рэя охватывало блаженство, когда неожиданно он различал, как кака-

я-нибудь девица насвистывает или напевает какую-нибудь чудесную вещицу из старого любимого: «Connais-tu le pays où fleurit l’oranger?», или «Oui, on m’appelle Mimi», или пару летучих тактов из «Волшебной флейты». Прелесть таких минут не угасала, даже если мелодия прерывалась грохотом стрельбы, от которой содрогался какой-нибудь

темный проулок, а обитатели Канавы в ужасе разбегались кто куда. От этого Канава еще сильнее напоминала театр. Именно это его в ней и очаровывало. В ней не было ничего искусственного. Она была так же поразительно естественна, как аляповатые башмаки на высоких каблуках или броские платья из popeline de soie и crêpe Marocain48

ивсе эти мягкие соблазнительные женские созданьица, вышагивающие среди грязи, слизи и мусора. Бедненькие ощипанные курочки, любившие джаз, американский рэгтайм и мюзик-холльные хиты Мистангет, имели вкус

ик музыке другого толка — почти как Рэй.

Любовь — цыганское дитя, Не знала никогда она законов;

Коль ты меня не любишь, так я люблю тебя; А если я люблю тебя, поберегись!

Девушка махнула юбкой у Рэя перед лицом и, рассмеявшись, кончила петь. В эту минуту в бистро зашла Латна. С Белочкой она наскоро распрощалась и отправилась сюда, в Канаву. Дорогуша Бланш по-свойски свернулась у Банджо под боком. Латна бросилась к ней и выпалила по-французски: «Мало он видел от тебя зла, когда ты обирала его и втравливала в неприятности. Теперь ты снова за ним бегаешь! Дурная девка, проклятая подлая шлюха. Вот тебе!»

Она влепила девушке пощечину. Та завизжала и кинулась на нее, но Латна схватила ее за ворот хлипкого

48 Шелковый поплин и креп-марокен (плотная

непрозрачная ткань) (франц.).

платья и одним яростным рывком разодрала его в клочья — и платье упало к ногам Дорогуши Бланш. А больше одежды на ней никакой не было. Она кое-как подобрала лохмотья, прикрылась и выбежала из бара.

Банджо схватил Латну за запястье.

—Какого черта ты притащилась и набросилась на эту шлюху?

—Дурак! — крикнула она. — Шлюхи не любить. Она бегать за тобой только потому, что сейчас на тебе хорошая одежда, а в карманах деньги, а саму ее вышвырнуть

из maison fermé, и у нее нет друзей, даже самый грязный maquereau ее не хотеть!

—Давай-ка я сам разберусь, что к чему, не смей совать свой нос в мои дела! Я не желаю, чтобы какая-то черная баба мне мозги крутила!

—Я не черная.

—А что, белая что ли?

—Я не негритянка, как ты. Значит, Белочка не соврать, а? Ты скорее белому помогать, чем цветным ребятам?

Ты дурной. Не приходи больше в мой дом, не говори со мной. Конец.

—Мне плевать. Знаешь, почему я с тобой связался?

На удачу загадал.

—Я не понимать.

—Не понимать ты? — Банджо стал объяснять: —

Ятогда как влип в это во всё, и белая эта еще меня прокатила — я подумал: вот найду бабу другого цвета, удача-то мне опять и улыбнется.

Теперь Латна поняла. Она была унижена. Насмешки Банджо ее раздавили. Говорил он шутливо, но в словах его была жестокость; слова эти жалили ее.

—Пока-пока, мамочка, — Банджо игриво похлопал

еепо плечу. — И больше никогда не лезь ко мне со своим идиотским кудахтаньем.

—Тронь меня еще — проткну насквозь! — Она выхватила из-за пазухи свой крохотный кинжал.

Банджо увидел серебряное лезвие и отпрянул резко, точно перед ним вдруг изготовилась к прыжку гремучая змея. Глаза и рот его широко раскрылись, а лицо исказила гримаса ужаса, так что оно стало похоже на африканскую маску.

XIV. Шутки

Обретался на пляже один негр с Юга, которого парни на дух не переносили и чьего общества старались избегать. Он перебрался в Марсель из североафриканского порта, где истек его контракт с иностранным судном. По прибытии он, прямо как тот парень из истории про «поджог не устраивай», отнесся к пляжной компании с чрезвычайным высокомерием и знать никого из них не хотел, зато каким-то въедливым, как комары, корсиканским voyous49 позволил себя подцепить; лагерь у них был разбит в настоящей сточной дыре — одном из канавных бистро. Когда деньги у него кончились, он отправился в американское консульство, и там устроили, чтобы он мог вернуться домой на американском грузовом корабле. Но когда настал день отправ-

ления — плыть он отказался. Где-то он раздобыл немного денег. Жил на них несколько дней. Когда вышли и они, он снова обратился за помощью в консульство, но чиновник, ведающий делами моряков, и на порог его не пустил.

Тогда он захотел было сойтись с пляжной компанией, но они его не приняли. Не только потому что поначалу он относился к ним как к отбросам — дело в том, что сам он был бревно бревном; даже искорки азарта бродяжьей

жизни, который составлял самую соль пляжного существования, в нем не теплилось. Парни прозвали его Человек на Луне.

Человека на Луне чрезвычайно распалили разговоры парней о том, какие набеги они совершают на доброе вино в доках. В один прекрасный день он предпринял вылазку

49 Проходимцам (франц.).

и прямо на глазах у полицейских откупорил бочку на волнорезе. Его арестовали и на три месяца посадили в тюрьму,

атакже предписали покинуть страну — предписание должно было вступить в силу спустя десять дней после его освобождения.

Если такая вот у вас злая судьба и вам предписано покинуть Францию, знайте — департамент Sûreté Générale нисколько не волнует, каким образом вы собираетесь выполнять приказ. Сказано ясно: выметайся! — а уж как именно, это только ваша печаль. Именно поэтому, не желая расставаться с очаровательнейшей из европейских стран, многие преступники попросту меняют имена и род деятельности. Многие даже с места не трогаются — если город, вроде Марселя, достаточно велик, чтобы в нем затеряться,

ау вас самого достаточно веры в собственную сообразительность, которая поможет, если что, отвадить вездесущих полицейских. Например, Имбирёк тоже в свое время влип в неприятности и был приговорен к небольшому сроку и последующей депортации. Было это давным-давно. Выйдя из тюрьмы, он просто-напросто порвал депортационное предписание и продолжил наслаждаться Марселем. На деле это не так уж легко, как кажется, потому что полиция неустанно ищет нарушителей, за поимку которых назначена премия — около десяти франков за голову. Не раз во время таких rafle50 ловили и Имбирька, но невеликий запас разговорного французского и добродушное остроумие каждый раз помогали ему с честью выкрутиться из этого положения.

50 Облав (франц.).

А бедняга Человек на Луне был косноязычен и туп. После первой отсидки он сидел еще дважды за несоблюдение предписания о депортации — полицейские на нем только руки нагревали. И вот его в очередной раз отпустили, и, войдя в Африканское кафе, он увидел Банджо

икомпанию, собравшихся там после обеда.

—Ого, опять старина Человек на Луне, — воскликнул Банджо. — Является всякий раз, когда меньше всего ждешь — прямо-таки привидение, аж жуть берет!

—Почему бы тебе не смотаться отсюда, малыш? — поинтересовался Имбирёк. — Смотреть больно, как ты маешься в этом французьем городе — нашел бы себе старуху да и свалил! Глянь, на кого ты похож!

Одежда Человека на Луне превратилась в какой-то ком мятых лохмотьев, из дырок в убогих провансальских башмаках, какие носят рабочие, выглядывали пальцы, лицо покрывала какая-то парша, а выражение было привычнокислое, как будто незримый безжалостный демон больно ухватил его за затылок.

—Горемычный ты ниггер, — сказал Банджо. — Выглядишь, как по мне, просто жутко, будто уже

идокументики на могилку выправил.

—Вовсе не обязательно мне всё это говорить, — откликнулся Человек на Луне. — Сам всё знаю. Одному Господу ведомо, что у меня на душе творится. —И он издал какой-то утробный стон.

—Если тебе, блин, кто и поможет, то не Господь,

а дьявол, — отрезал Банджо. — Давай кончай проповедовать тут слово Божие, пойди найди себе старуху

иуматывай домой. А как доберешься, ступай в госпиталь

исделай себе каких-нибудь прививочек, потому как если