Банджо. Роман без сюжета

из борделя. Они жаловались, что у них отобрали все деньги,

асамих выставили на улицу. Они пошли к полицейским,

ате сделали вид, что не понимают их речи. И вот они пришли в Африканский бар — может, кто-то из черных им переведет.

—Я их спр’шиваю, — говорил Мальти. — Какого, мол, хрена они д’ли б’лобрысым ‘тжать у йих сто’ко б’бла. И л’чше ничо не см’гли ‘тветить (а г’рят они, к’нечно — пр’сто туши свет): мол, б’лобрысые б’ли такие м’лые, ш’тили, см’ялись с йими.

—Смеялись, — повторил Рэй. — Да никто в этой вашей Канаве смеяться не умеет. Ухмыляются, завидев, как монеты блестят, — а дурачки воображают, что это смех. Не могут они смеяться, уж больно губы тонкие, да пасти цепко сжаты. А вот мы, негры, смеемся по-настоящему — рты у нас широченные.

—М’жет быть, — откликнулся Мальти. — Но то’ко

не б’льно-то брат ендус от йих ‘тличается. Зубы как п’кажут — м’ть честная, бр’тва да и то’ко. Я йих и вовсе не л’блю, а уж когда кули см’ются — нет йим веры.

Тут Мальти не кривил душой. Индийцы вызывали у него отторжение почти физическое. Если не считать негров, из азиатских народов он предпочитал китайцев — с ними он чувствовал себя как рыба в воде и любил их общество.

— Мне прямо-таки претит это пошлое канавное варварство, — продолжал Рэй. — С какой стати моряк, пришедший в заведение, у дверей которого взад-вперед маршируют полицейские, оказывается в совершенно беззащитном положении? Кто в этих заведениях в своем праве — клиенты или сутенеры? Человек сходит с корабля

после многих дней и недель плавания — само собой, ему нужна женщина. Канава — это первое, что обычному моряку приходит в голову. Я могу понять, когда человек неудачно подцепит кого-нибудь на улице — и попадется, как кур в ощип. Но если его обдирают как липку

вспециальном заведении — на кой они тогда сдались, спрашиваю я вас? Пускай их тогда не будет вовсе — как у Джонов Буллей63 или у самого Господа в раю, и тогда если

ты из-за секса угодил в неприятности — то знаешь, что это только твоя головная боль, а власти винить нечего; тут-то все эти несчастные винят именно их.

—Да разве не все они — что те, что эти — кричат при этом в пустоту, дружище? — засмеялся Банджо. — Твой слуга Линкольн Агриппа, в народе Банджо, вообще никого никогда ни в чем не винит. Само собой, иные из веселых домов — сущие волчьи ямы, и тамошние полицейские не лучше банды белых головорезов. Но ведь кто делает

этот бизнес таким жестким? Мужчины. Я побольше твоего

вэтом понимаю, дружище, потому как забирался во всю эту дрянь поглубже. Ты не представляешь, что творят эти ублюдки в штанах между тем, как сделать свое дело, и тем, как сдристнуть навсегда, не уплатив и гроша. Вот почему женщины за пазухой прячут оружие и заводят для защиты столько сутенеров. Не забывай, что их бизнес — не увеселительная прогулка. Это тяжкий труд.

Рэю было нечего на это ответить. Он чувствовал, что в сексе, который всегда был для него чем-то чуждым и потому оставался отчасти непостижимым, изначально заложена какая-то жестокость и что чем более

63 Джон Булль — национальное прозвище англичан.

цивилизованным становится общество, тем больше ее в сексе. Порой в самом деле казалось, будто между цивили-

зацией и сексом идет какая-то война, требующая всё большей жестокости от обеих сторон.

И еще ему представлялось, что в условиях цивилизации негры оказываются совершенно беспомощны — и при этом между двух огней. Белые были убеждены, что черные чрезмерно сексуальны. Он слышал, как грубо говорят об этом простые белые, и сам без обиняков беседовал об этом

сбелыми просвещенными. И в том, что белые писали о неграх, сквозила та же идея.

Но исходя из собственного опыта и внимательных наблюдений за сексуальной жизнью негров — в той незатейливости, которой она была отмечена в Вест-Индии, или в более сложных формах, которые принимала в американских и европейских городах, — Рэй никогда бы не сказал, что «чрезмерная сексуальность» негров носит агрессивный характер, а он был к этому особенно чувствителен. Ему напрашивался другой вывод — что белые нажили себе множество сексуальных комплексов, которых у негров нет. В своих сексуальных влечениях негры были много раскованнее и прямодушнее, и белые, которым в большинстве эти качества присущи не были, естественным образом заключали, что сексуальность негров чрезмерна. Сексуальное поведение негров было столь же несходно

сангло-американским лицемерием, сколь и с капризным ломаньем, принятым на континенте.

Даже в среде неотесанных работяг Рэю никогда не приходилось слышать от негров таких полных злобного презрения к сексу выражений, какие то и дело срывались

суст белых. По всему выходило, будто белый считает секс

чем-то грязным, досадным, а негр принимает его с первобытным восторгом. И может быть, именно эта зияющая пропасть была главной, бессознательной причиной того антагонизма, который возник между белыми и черными, когда цивилизация свела их вместе.

Сначалом холодного сезона парни вернулись

вМарсель. Имбирёк проделал долгий обратный путь: из Кардиффа в Руан, из Руана в Бордо, и, по его словам, пеший переход из Бордо в Марсель занял у него десять дней. Лопух оставил Белочку на фабрике и уехал с каким-то белым. Он хотел добраться до Парижа. Прибыл в какой-то город неподалеку от Лиона и подыскал работу — можно было устроиться поваром в гостиницу. Но по новым законам владелец не мог принять его

без французских документов. В городе было американское консульство, и Лопух отправился туда с просьбой помочь ему оформить необходимые бумаги. Консул был цветной — но очень походил на белого, так что Лопух этого не понял (о том, что консул негр, Лопуху рассказал Рэй, когда тот вернулся в Марсель: Рэй читал об этом человеке

вамериканской цветной газете и видел его фотографию). Консул не мог выправить Лопуху вожделенные документы, и тот, осознав, что без них ему попросту некуда податься, двинулся обратно в Марсель. Он был подавлен этой историей и в пути заболел. По прибытии в Марсель сил у него достало только на то, чтобы притащиться в консульство, откуда его отправили в больницу. Его палата была под палатой Банджо, ниже этажом.

Спеременой погоды парням туго приходилось — их легкая одежда годилась только на лето. Поулеглось

и беспробудное их веселье. И всё же они пришли к единодушному заключению, что лучшего места, чем Марсель, для них нет. В компании теперь недоставало только Белочки. Никто не знал, уволился он с фабрики или всё еще там.

Однажды в субботу Рэй заглянул в больницу, и Банджо сказал ему, что операцию назначили на будущую неделю. Когда Рэй уже собирался уходить, Банджо как бы между словом поинтересовался, давно ли тот видал Дорогушу Бланш. Рэй ответил, что не встречал ее с тех самых пор, как известил о случившемся, — он не так уж часто ходит через Жопный проулок, но слыхал, что она всё там же, не покидает своего поста.

—А чего ты хотел, Банджо? Говорил я тебе, выброси

ееиз головы: ясно же, что она и во второй раз обойдется

с тобой так же, как в первый. Этот канавный народ — разве же они могут себе позволить иметь сердце.

—Я в курсе, что она не ангел, — сказал Банджо. — Но если уж она помирилась со мной и сошлась опять, при том что я отнюдь не гонялся за ней по пятам, могла

бы хоть раз меня навестить. А Латна что, по-прежнему тут ошивается?

—Ошивается, — сказал Рэй. — Но теперь всё подругому, ты же знаешь. Мы все больше не держимся вместе, как раньше. И что Латна на тебя злится, тебе тоже известно. Хочешь повидать ее?

—Что ж, я не прочь лишний раз погрузиться в мир холодного оружия, — сказал Банджо.

—Я ей скажу, — обещал Рэй. Латна принесла Банджо цветы.

—Что и требовалось доказать! — вскричал Банджо. — Теперь вся палата думает, что мы с тобой психи. Сюда чего только не носят. Жратву, выпивку, вваливаются огромными галдящими семьями. Но цветов сюда еще никто не носил.

Они помирились.

—Quand on est malade, on ne garde pas la rancune64, — сказала Латна.

Банджо согласился.

—Я, конечно, не то чтоб замаливаю грехи на пороге могилы, я помирать еще не собрался. Но скоро мне ложиться под нож, и я чувствовал бы себя гораздо веселее, если бы все мы зажили как прежде. Это же никуда не годится, что мы с тобой сердимся друг на друга из-за какой-то никчемной белобрысой шлюхи.

—Я не из-за этого сердитая, — ответила Латна. —

Не из-за нее в точности. Я разозлиться, когда Белочка мне сказать, что тебе больше нравятся белые, а не цветные, и что тебе везти на деньги, и каждый раз, как они у тебя появляться, ты прогуливать их с этой белой и забывать

друзей. А она опять к тебе прилепиться только потому, что

утебя франки.

—Этот Белочка — самый зловонючий сукин сын, какого я встречал! — воскликнул Банджо. — Ему эти белые — как штык в заднице, все без разбору! Он на меня окрысился, потому что я дал пять франков нищему голодному белому мальчишке. Всё, что он там про меня наплел — полная хрень. Я, конечно, не сахар и долго мне в короне безгрешного негритянского святого явно не ходить. Но я точно знаю, кто я, что я чувствую, что

64 С больными не ссорятся (франц.).

люблю, и никогда в жизни я не забывал, что я цветной

ичто цветное — это цветное, а белое — вот уж точно нет.

—Мне трудно было поверить, что ты вправду белых любить больше, чем цветных, — сказала Латна.

—Еще бы! Как это может быть, чтоб я белых любил больше цветных? — вскричал Банджо. — От белых хозяйственным мылом пахнет.

ИБанджо с Латной рассмеялись до того заразительно, что и соседи по палате, все сплошь белые, принялись смеяться вместе с ними, не подозревая, что смеются сами над собой.

XXI. Железный кулак закона

Вскорости после операции Банджо выписался. Латна вызвалась приютить его, пока он не окрепнет.

Рэй посоветовал Банджо, сразу как выпишется из больницы, сходить в американское консульство и спра-

виться о почте, потому что в письме к его тетке Рэй указал как обратный именно адрес консульства. Появившись

вконсульстве, Банджо обнаружил два письма от тетки, и в одном из них лежала аккуратно завернутая в клочок

газетного листа десятидолларовая купюра. Да еще и в консульстве ему дали десять франков и отправили в гостиницу для моряков: плату за его проживание они брали на себя — до тех самых пор пока не подберется судно, вместе с которым он сможет вернуться домой. Как именно он оказался в Марселе и долго ли обретается тут, у него никто не выпытывал.

Банджо разменял десять долларов и раздал своей компании — каждому по десять франков. Рэю он дал пятьдесят, а себе оставил сотню. Вечером они с размахом всё это отметили. Собрались Банджо, Рэй, Латна, Денгель и несколько новых знакомцев, недавно обосновавшихся на пляже: совсем молоденький мулат-вестовой, который жил в той же гостинице, что и Банджо, и тоже поджидал

корабль; малый из Центральной Америки — раньше он жил

водном из тамошних заковырчатых маленьких городков, смахивающих на Танжер, а тут подрабатывал во всевозможных консульствах латинских республик, да еще в британских и американских в придачу; черный египтянин и три парня из Британской Западной Африки. Белочки по-прежнему не было, а Лопух от компании откололся.

Лопух выбрался из больницы еще раньше Банджо, но болезнь нагнала на него страху, и он решил пожить на покое. В больницу он явился с кашлем и лихорадкой,

а вышел изнуренным вконец, и прежний черно-коричневый пиджак болтался на нем, как на скелете. Консул отправил его во всё ту же гостиницу, но только после нотации насчет того, каким непозволительным упрямством с его стороны было уволиться с корабля, хотя его предупреждали этого не делать.

Компания угощалась в итальянской закусочной. Красное вино лилось рекой, стол ломился: тут были зеленые и черные оливки, соленья, крошечные соленые рыбки, колбасы, макароны с томатным соусом и телятина помилански. После ужина они отправились в Африканский бар, и по пятам за ними следовали канавные прелестницы. Не слишком мелодично заливалась пианола, и полночи все танцевали под ее бряканье. И всё время, пока продолжалось это кружение под лихорадочный, поплевывающий и покряхтывающий джаз, между Жопным проулком и баром не умолкали шаги, и когда грохот, нарастая нота за нотой, вошел в крещендо, танцующие разбились на пары, и Латна хватилась своего Банджо. Правда, на этот раз присосалась к нему не Дорогуша Бланш — он теперь был к ней так же равнодушен, как к Латне. Нет, Банджо увяз в другом канавном местечке.

Банджо по выгодной цене купил себе подержанный инструмент. Он заплатил за него половину той суммы, которую задолжал в кафе, где у него отняли прежнего компаньона. Он выкупил у ростовщика свою одежду. Он снова играл друзьям прекрасную музыку, но от прежнего

их взбалмошного, беззаботного счастья почти ничего не осталось.

Начать с того, что Банджо больше не был бездомным скитальцем. Он теперь жил равно как у Христа за пазухой. Ему не нужно было заботиться о том, чтобы себя прокормить. В скором времени ему предстояло отправиться домой. Прекрасно, конечно, что у него водились лишние франки и он мог помогать друзьям в эти холодные дни — корабли теперь появлялись редко, и от попрошайничества было мало проку. Но он не мог поделиться с ними гостиничной кормежкой. Даже если бы он сам ел где-то еще, передать кому-то из них право питаться в гостинице вместо него он не мог. И никого из них он не мог провести в свою ком-

нату. Когда мистраль нагонял на Средиземноморье ледяные атлантические шквалы и парням в товарном вагоне становилось уж совсем невмоготу, Латна украдкой пропускала кого-нибудь из них к себе в каморку на чердаке, а Рэй укладывал остальных на полу в своей chambre noire, которую теперь делил с египтянином — тот устроился в доки сторожем. А Банджо ничем помочь не мог.

Однажды Лопух, Рэй, Латна и Мальти сидели на террасе перед гостиницей, и к ним подошел высокий, худощавый темнокожий с прямыми, блестящими как смоль волосами. Он был похож на сомалийца. Оказалось, этот малый — из тех, с кем Лопух и Белочка работали на фабрике. Он заговорил с Лопухом и сообщил, что Белочка — в ночлежке в одном из переулков, примыкающих к Жопному, и очень болен. Они вдвоем только на этой неделе вернулись в Канаву. Сомалиец советовал Белочке обратиться в больницу, но Белочка не послу-

шался — сказал, больница ему не по душе, он боится, что