Банджо. Роман без сюжета

к ним на каноэ, а темнокожие лоцманы бросают якорь. Кокосовые пальмы — словно стражи на песчаных берегах. Темнокожие возчики с громкими песнями спускаются с холмов, плетями подгоняя мулов, что тащут телеги с коричневым сахаром и зелеными гроздьями бананов, прокладывая вниз, в порт, извилистый путь, оставляя на нем известняковый след.

Отропический жар земли и тела, пламенеющего

втакт всему живому… Солнечное тепло, под которым никнет кроваво-красный гибискус, которое высасывает из пышных колокольчиков их кремовую нежность, которое выжигает зеленые луга и пастбища до хрусткой осенней рыжины и принуждает коричневых голубей и горлиц

искать прохлады в укрытии листвы и ворковать из-под лесного полога.

Но вместо того ему грезился Гарлем… Дивные ритмы Гарлема. Мощный, распаренный, сладкий, как сироп, джаз во «Дворце царицы Савской». Черные глаза с любопытством подмаргивают, посматривают из-под лиловых век, не дают взбудораженному бродяге ходу дальше…

Торопливая поступь смуглых ножек… И колыхание бедер, и сладострастная нега женского лона, откликающегося на призыв.

XXIV. Участок шофера

Назавтра около полудня Рэй выпорхнул на улицу как на крыльях. Внутри у него всё пело. Он пошел в итальян-

ский ресторан и подкрепился. И вскорости присоединился к Лопуху и Банджо, сидевшим на террасе кафе.

Мимо проходил его приятель-шофер и окликнул его. Он как раз собирался поехать поглядеть свой загородный дом — так не хочет ли Рэй составить компанию? Рэй сказал, что не возражает, но только с ним Банджо и Лопух. Шофер заявил, что отвезет их всех — было бы желание ехать. Они и хотели, правда, Лопух забеспокоился — вдруг прибудет корабль и консул пришлет за ними.

—Да хоть бы и так, — сказал Банджо. — Ни один корабль не отчаливает в тот же день, что и причалил в этом богоизбранном порту.

—«Доллар Лайн» — за милую душу, — возразил Лопух.

—Что ж, значит, капитану придется нас, заноз

взаднице, подождать, понял, — сказал Банджо. — Хватит, приятель, поехали!

Рэй ехал спереди, рядом с шофером. Дорога в пригород была какая-то безрадостная. Прежде чем отправиться на сбор винограда, он ездил за город, в другое место, и душа радовалась — так оживляли взор тянущиеся вдоль всего шоссе заросли ежевики, густая зеленая трава, ноготки и ирисы, цветущие на огородах, где хозяева выращивали цветную капусту; соблазнительные виноградные грозди, свисающие со штакетников. Теперь же повсюду не было ничего, кроме гниющей палой листвы и засохших ежевичных побегов.

Участок шофера ничем не отличался от других столь же обыкновенных пригородных участков, какими владеет

армия мелких представителей среднего класса, обитающих в современных городах. Коттедж с тремя спальнями и кухней, молодой каштан у ворот и большое фиговое дерево на заднем дворе.

Шофер объяснил парням, что участком с одной стороны от него владеет хозяин бистро, а участком с другой стороны — полицейский. Рэй подумал, что соседи у него как на подбор — и так и сказал ему. Шофер улыбнулся. Он

исам был доволен соседями, гордился ими. Другие участки были подороже, чем у него, потому что там имелся водопровод, а у него пока нет.

Банджо поинтересовался, во сколько ему всё это обошлось.

—Одиннадцать тысяч франков, — сказал шофер

иобъяснил, что еще продолжает выплачивать эту сумму.

—Иногда мы тут закатываем вечеринки, — обратился он к Рэю.

—Например?

—Ну если подцеплю какого-нибудь туриста с девкой, которые хотят прокатиться с ветерком, — привожу их сюда. Всё хлеб — а мне лишь бы расплатиться за участок. Однажды вечером у меня тут была целая компания,

итебя ой как не хватало. Но ты теперь, со времен, как мы в Тулоне дружбу водили, так переменился — всё время пропадаешь с сенегальцами, — и я тебя не стал дергать.

—Всё так и есть, — сказал Рэй. — Перемены — моя страсть. Невозможно всю жизнь трехать по одной колее. Надо из нее выбираться и искать что-то новое.

Лопух отошел от них и с увлечением копался под фиговым деревом.

—Ты что там творишь, эй? — крикнул Банджо.

Они подошли и увидели, что Лопух наполняет землей небольшую приплюснутую стеклянную банку.

—Что ты собрался делать с этой грязью? — спросил Банджо.

—Возьму с собой, на память, — ответил Лопух.

—Ох ты, Господи, ну что за ниггер такой! — расхохотался Банджо. — Это тебе пристало стихи кропать,

ане Рэю, я таких, как ты, дятел ты наш восторженный, больше не встречал.

Лопух прижал банку с землей к сердцу.

—Это земля Франции, — заявил он. — Я тут

не уцепился, что правда то правда. Мне не повезло, но я до конца своих дней буду помнить, что был здесь.

—А без склянки с грязью ты не сможешь об этом помнить? — спросил Банджо. — Лучше б примотал к бедру фляжку с коньяком Martell, потому как дома не видать тебе такого, как своих ушей, а грязи — хоть попой ешь. Грязь — она во всём мире грязь, разве что цветом немножко отличается.

—Оставь ты его в покое, — сказал Рэй.

—Ты в таких вещах ничего не понимаешь, Банджо, — сказал Лопух со злобой. — Так что лучше просто заткнись,

ивсё.

Шофер слушал этот разговор с растроганной заинтересованностью, а потом обратился к Лопуху:

—La France, c’est le plus joli coin du monde73.

—Откуда тебе знать? — спросил Рэй. — Ты же никуда из нее не выезжал.

73 Франция — прекраснейшее место на земле (франц.). (Как сказал бы Чацкий: «Ах! Франция! Нет в мире лучше края!»)

—Почему же, выезжал, — сказал шофер. —

Ябывал в Северной Африке, в Испании, в Италии,

вКонстантинополе. Ты позабыл, что я был матросом.

—Давайте прекратим спорить про грязь и найдем где выпить вина, — предложил Банджо.

Позже они вернулись в Старый порт. Выпив с парнями на прощание, шофер укатил. Рэй задумчиво глядел ему вслед и размышлял о том, как переменился в своем к нему отношении со времен Тулона. Существование он и тогда вел собачье: хочешь жить — умей вертеться.

Он рассказывал Рэю, как однажды во время облавы полицейские изъяли у него миниатюрную книжечку, в которой он вел учет всем своим подработкам в такси — записывал адреса, пассажиров (если знал их имена), — ну и после такой находки как его было не арестовать?

Всё это чрезвычайно забавляло Рэя, как раньше забавляло учить шофера разным хитростям, уловкам и трюкам, которые, он знал, помогут ему преуспеть.

Живописная униформа, старая, потрепанная, символизировавшая вольную и беспечную жизнь, которую вел шофер, и то, как именно он добывал средства, чтобы наслаждаться ею напропалую, — всё это раньше не вызывало в Рэе отторжения.

Жизнь шофера почти не изменилась, разве что стала еще привольнее, — но теперь Рэй испытывал к нему брезгливость. Может быть, причиной — то, что изменился самый предмет его устремлений. Ведь по форме… Сколько их было таких, чистеньких, холеных господ, которые добились богатства и могущества, торгуя человеческой плотью. Сам негр, Рэй был особенно чувствителен именно к этой стороне дела — к тому, что столькие аристократы своего

времени, светские, высокомерные, вознесшиеся на недосягаемую высоту особы делали первые шаги к успеху, покупая и продавая черные тела. И разве были у него основания сомневаться в том, что лендлорды Жопного проулка

иКанавы для того собирали дань с проституток, чтобы самим вести степенную жизнь и детей растить в обстановке благопристойности?

Бесстыдная оборотистость шофера была для него способом вырваться из низов — к солидности и респектабельности, и с этих новых позиций взирать на Канаву

иподобные ей места с презрением, мелким, циничным, злобным презрением респектабельного человека, —

иименно в этом Рэй находил нечто тошнотворное.

—Подумать только, он заплатил за это дело одиннадцать тысяч франков! — распинался Банджо. — Всего одиннадцать тысяч! Да с теми деньгами, которые у меня были, когда я только приехал, я мог бы купить весь участок разом — и еще бы осталось!

—Мог бы, конечно, да ведь не смог, — ответил

Рэй. — Ты и я — мы не созданы жить с этой сутенерской оглядочкой. Дома вот ты встречал хоть раз такого черного сводника, который, пристраивая своих девок, копил бы при этом на чистенькую женитьбу? Или получерную шлюху с глазами на мокром месте, которая ныла бы — вот, мол, мне же надо как-то содержать старенькую мамашу. Пари держу, ни тебе, ни мне не попадались среди черных люди такой закваски. Среди черных все — истые приверженцы своего скользкого дела.

А наш шофер на голубом глазу женится на эти свои помойные деньги. Он сможет бросить свою баранку и купить кафе, станет примерным отцом семейства,

аккуратным налогоплательщиком, сторонником сильного национального правительства и жесткой колониальной политики, а мы с тобой так и останемся до конца своих дней черными бродягами с ветром в голове, потому как не понимаем и не принимаем этой цивилизации. А мой приятель шофер и понимает, и принимает. Больше тысячи лет складывался этот белый, как снег, мир — и всё чтобы выпестовать такого, как он. И пускай ума у него не палата — зато есть инстинкт цивилизации, которым ни ты, Банджо, ни я попросту не обладаем.

—Ни слова не понимаю, что ты толкуешь про этого вонючку, дружище, но одно знаю точно: не воняло бы от жизни, а остальное приложится.

Проходя по площади Сади Карно, друзья заприметили сестру Гитер, которая в сопровождении полицейского шла по примыкающему переулку.

—Уж не арестовали ли ее? — поинтересовался Рэй. —

Яее так давно не видел, думал, она уехала домой.

Он колебался, стоит ли пойти за ними и выяснить, что происходит, но Банджо предложил:

—Пойдем всё-таки разберемся, в какой переплет она угодила, приятель.

—А вдруг она снова плясать начнет и дьявола изгонять? — сказал Лопух. — Тогда всё — туши свет!

—Ой, да брось. Двум смертям не бывать, а одной

не миновать, — отмахнулся Банджо.

Парни догнали полицейского и сестру Гитер, и Рэй заговорил с ней. Полицейский поинтересовался, знаком ли Рэй с сестрой Гитер и какого черта она поднимает на улицах такой шум. Она не говорит по-француз- ски, и он ее не понимает. Рэй объяснил ему, что сестра

Гитер — странствующая проповедница. Тогда полицейский

ееотпустил и сказал, что ему потому только пришлось

еезабрать, что на площади вокруг нее собралась огромная толпа и надо было, чтобы люди разошлись. В толпе решили, что она жрица какого-то африканского языческого культа и собирается творить обряды черной магии. Полицейский велел Рэю попросить ее больше не проповедовать на улицах. Сестра Гитер вместе с парнями двинулась в сторону Жольет.

—Я думал, вы уехали, — сказал ей Рэй. — Давно вас

не было видно.

—Нет, др’жок, я тута, н’су Слово Божие. Сам Господь меня сюда пр’слал и вложил Свое сл’во в мои уста, и у меня

вмыслях нетути сыматься с м’ста, покуда Он Сам не укаж’т мне путь отседова. И я не ‘тступала от своего д’лга ни на шаг. Ин’гда меня л’гавые г’няют, вот как щас. Но они меня не з’держивают. Они в’дят Библию и отп’скают меня.

—Но ведь вы не говорите по-французски, и люди

не понимают ваших проповедей, — сказал Лопух.

—Что ты про п’нимание енто зн’ешь, м’льчик? — возразила сестра Гитер. — Я пр’надлежу к церкви пят’десятников и в’рую в кр’щение огнем, и не учила н’какого инзыка, окромя инзыка веры. Во кр’щении огнем я обрела дар еных инзыков, и когда т’перь я несу Слово Божие, — она взволнованно постукала по Библии

исгорбилась, и парни опасливо переглянулись, подумав об изгнании дьявола, — люди сл’шат мои р’чи и п’нимают йих,

ин’важно, на каком инзыке они г’рят.

—Всё-таки чудно2 , что я на вас ни разу не наткнулся, — сказал Рэй. — Я на месяц уезжал собирать виноград, но вернулся уже давно.

— Все вы, д’ти мои, не видите м’ня, п’тому как не хотите. Вам тута как медом н’мазано, в этом р’счудесном

порту, а я пр’поведую против самых уж’сных смертных гр’хов, и нету гр’ха смертнее, чем блуд. И я пр’дупреждаю вас щас, г’рю вам как есть, шо Господь п’карает вас за гр’хи, скоко йих ни п’дслащивай, скоко ни ‘больщайся.

—Мы не такие пропащие, как ты думаешь, матушка, — сказал Банджо. — Обычные ребята, вертимся как умеем. Это там, в Канаве, прожигатели жизни, им-то твои проповеди не помешали бы.

—Они н’кому из вас не п’мешают. Моя пр’поведь ‘сем вам на п’каяние и на пользу. Уверуйте, ‘бретите сп’сение, ‘трекитесь от жизни во гр’хе. ‘бо если не п’слушаетесь, сам Господь ‘боймет вас ж’лезной хваткой, и будет т’рзать,

ин’звергнет на ложе стр’дания, и з’даст вам такую ‘стряску, какой вы и не в’дывали.

Банджо принялся тихонько насвистывать «Встряхни эту штуку».

Они дошли до площади Жольет и стояли у входа в Матросский бар.

—Пойдем выпьем содовой, — предложил Банджо. Рэй и Лопух усмехнулись.

—Выпьешь с нами стаканчик, матушка? — спросил Банджо.

—Нет уж. ‘ще не хв’тало со Словом Господним вх’дить в кабак. Я ‘треклась от джина и л’бых др’гих напитков в б’тылках с ентой самой п’ры, как была кр’щена огнем, а т’му уж семь лет м’нуло.

—Но ведь внутри может скрываться грешник, нуждающийся во Слове Божием, матушка, — сказал Банджо. — Вон ребята из Армии спасения не чураются салунов.

— Как зн’ть, быть может, им нра’ится з’пах джина, даром шо з’рекались, — сказала сестра Гитер. — А мне вот нет.

И она вразвалочку побрела прочь.

Парни зашли в Матросский бар и застали там Джейка по прозвищу «Домой, в Гарлем», который выпивал там со своим приятелем-моряком. Они с Рэем обнялись

ирасцеловались.

—Это мой первый французский поцелуй с мужчиной, малыш, но до чего ж я рад тебя видеть!

—Всё путем, Джеки, у настоящих мужиков так

изаведено. Поживи подольше в любой стране — ко всем обычаям притерпишься, даже во вкус войдешь.

Рэй познакомил его с Банджо и Лопухом.

—А, вы двое, видать, с нами домой поплывете, — сказал Джейк. — Я слыхал, капитан про что-то такое толковал, когда вернулся из консульства.

—Что ж, малыш, — обратился Джейк к Рэю. —

Мы только вчера затемно пристали, а назавтра уж отчаливать, так что нынче вечером собираемся все вместе хорошенько гульнуть в здешнем славном порту. Деньжата у меня под рукой, и на эту божественную вечеринку

янамерен ухнуть всё в дым! Что скажешь?

—Скажу: окей, — откликнулся Рэй. — Но как ты тут очутился? Помнишь, ты говорил, что со всем этим морским баловством покончено?

—Говорил, да. Но с тех пор как ты смылся из Гарлема, малыш, много чего приключилось.

Джейк стал рассказывать Рэю, что снова сошелся с Феличе и они вместе уехали из Гарлема в Чикаго. Два года спустя у них родился мальчик. Тогда они решили пожениться. Миновало два года семейной жизни,