Банджо. Роман без сюжета

—Гляньте на ниггеров! Гляньте на ниггеров! — кричали на палубе, и некоторые пассажиры кинулись за камерами, чтобы сфотографировать это зрелище.

Однажды, когда у Рэя было совсем худо с деньгами, они вместе с Белочкой отправились к одному молодому парню из Западной Африки по имени Каффи продать Рэев американский костюм с рубашкой впридачу. В просторной комнате, занимавшей половину этажа, собралась большая компания французских и британских негров — каждый из них платил за съем по два франка в день. Когда Рэй туда пришел, они были заняты готовкой; стряпня хорошо пахла, а он был голоден. Ему предложили немного поесть, но Белочка шепнул ему, что делать этого не стоит — он видел, как они в доках копались в отбросах.

Африканцы не смыслят в искусстве попрошайничества — не то что американские и вест-индские негры. Если у них не было в доках работы, то выпрашивать еду они приходили только к тем кораблям, где команда состояла из их соотечественников, говоривших с ними на одном языке. Моряки, у которых водились деньги, могли чегонибудь подкинуть товарищам на берегу. Но за пределами собственного примитивного круга африканцы были совершенно беспомощны.

—Не стыдишься своей расы? — спросил Банджо у Рэя.

—С чего бы? Мы сами сюда пришли.

—Но не отбросы же жрать. Да я, скорее, намухлевал бы чего-нибудь и в тюрьму сел.

—Просто желудок у тебя не тот, — сказал Рэй. — Желудки не у всех одинаковые.

Ему вспомнились времена, когда он работал официантом в гостиницах: каким любопытным зрелищем

иногда представлялся ему процесс поглощения пищи иными из клиентов. Эти люди были почтенными столпами общества, розовоухие, с лиловыми жилками под кожей, и в этой изысканной обстановке, прислуживая им, он чувствовал себя так, словно бы участвует в какой-то непристойности. Брюхо такого гостя представлялось ему грубым мешком, который только на то и нужен, чтобы его набить, втиснуть в него как можно больше съестного.

Какая же пропасть лежала между ними и этими заблудшими, никому не нужными черными порождениями колонизации, которые глотают объедки, чтобы приглушить настойчивые жалобы желудка. Вечером они отправятся танцевать в Африканский бар — и забудут обо всём этом.

—Талуфа сн’ва тута, — сказал Мальти.

—Талуфа вернулся в город? — воскликнул Банджо.

—Зуб даю. И ‘сли у вас есть чего ему п’дкинуть,

то д’ержите наг’тове, потому как сам он чист шо твой мл’денец.

Друзья отыскали Талуфу в Матросском баре на Жольет, и гитара была при нем, не то чтобы совсем

целая, зато украшенная бантом из разноцветных лент. Талуфа разговаривал с каким-то индийцем, худым

иседовласым.

—Я-то думал, ты в Англии, — сказал Рэй.

—Да кто меня туда пустит, — откликнулся Талуфа.

—Ты о чем это?

Талуфа вытащил из кармана ворох каких-то бумаг,

извлек из него листок и протянул Рэю.

На листке значилось имя Талуфы, стоял отпечаток его пальца и было написано:

Вышепоименованному лицу разрешается сойти на берег в этом порту, при условии, что после он проследует в Лондон в сопровождении должностного лица из Федерации судовладельцев, в Министерстве внутренних дел получит документ, удостоверяющий личность, а также при необходимости визу, и при первой же возможности покинет Соединенное Королевство.

Подписано… (сотрудник иммиграционной службы)

Когда Талуфа прибыл в Англию, власти не позволили ему сойти на берег — они хотели, чтобы он сразу, без остановок, ехал домой в Западную Африку. Талуфа туда ехать не желал. Воспитание, данное ему христианскими миссионерами, отдалило его от родины. Христианин-европеец заставил его подняться над жизнью его народа, отлучил от дома. Воспоминания о прошлом у Талуфы были смутные. Что сталось с его семьей, он не имел понятия.

Он пытался убедить чиновников, что имеет полное право высадиться в Англии. В Лаймхаусе и в Кардиффе у него друзья. У него даже осталось здесь невеликое имущество — сундук, чемодан и одежда, они так и дожидаются его, с тех пор как ему не удалось вернуться за ними

после американского плавания. И всё же сойти на берег ему позволили только для того, чтобы он мог под присмотром властей заняться документами.

В Британии цветным не были рады.

Во всех портах среди цветных моряков только о том было и разговору. Черные и мулаты, которых выслали обратно в Западную Африку или Восточную,

на Аравийское побережье или в Индию, показывали друг другу свои документы и вели ожесточенные, полные горечи споры в обшарпанных кафе на Жольет и в Старом порту.

Почти во всех этих бумагах значилась официальная формулировка: «гражданство сомнительно».

Цветные моряки, обычная беззаботность которых распространялась на всё и вся, лишались документов в злачных местечках, где им наставляли нос сутенеры, грабители, изготовители фальшивых паспортов, и если у них не было возможности предъявить убедительные доказательства, что родились они там-то и там-то, или в том случае, если они сами толком этого не знали, то им тут же вручали новый документ о «сомнительном гражданстве». Уроженцы Западной Африки, Восточной Африки, Южной Африки, вест-индцы, арабы, индийцы — все они перемешались между собой. Кое-кому из индийцев или арабов, случалось, оплачивали дорогу домой. Другие, особенно негры, предпочитали бросать якорь во французских портах, где правила были менее строгими. Они единодушно подтверждали, что британские власти не пренебрегают никакими средствами, чтобы выдворить из Британии всех цветных моряков

иперепоручить белым их рабочие места.

Всопровождении чиновника Талуфа перебрался из Англии в Гавр, оттуда поехал в Париж и, когда иссякли средства, вернулся в Марсель, чтобы любой ценой устроиться на корабль. Индиец, с которым он разговаривал, угодил в историю и вовсе вопиющую. Седой, с красивым, тонким лицом, исполненным смирения и какой-то древней мудрости, был он смуглый и хрупкий, как тростник. Он покинул Индию, устроившись юнгой на судно, в возрасте столь раннем, что ничего не помнил ни о своем

народе, ни о доме. Многие годы, и до войны, и во время нее он служил стюардом на английских кораблях.

Однажды, рассказывал индиец, вернулся он из плавания, и врач из местного Союза моряков внес его в список больных и забрал с корабля. Он уверял, что здоров, — но при этом ему известно было, что профсоюзные

чиновники всеми правдами и неправдами заменяют цветных моряков белыми. Он отправился к уважаемому частному врачу и получил у него справку о том, что здоров. Принес ее чиновнику, но тот не повел и бровью. Он уже нашел белого на место индийца. Поддавшись гневу, индиец сдуру порвал свой профсоюзный билет и ушел из офиса.

Проходили недели, месяцы, а он всё никак не мог подыскать себе новое место. Однажды ему предложили устроиться на корабль, которому предстояло отправиться на Восток и остаться на службе там. Но когда индиец прибыл в Марсель, где должен был записаться в экипаж, его снабдили документом о «сомнительном гражданстве», и он передумал ехать на Дальний Восток. И тогда ему пришлось столкнуться с тем, что в Англию,

где он прожил больше сорока лет, вернуться ему нельзя. Он провел шесть недель на марсельском пляже. Его бессмысленной переписки с Министерством внутренних дел Великобритании уже хватило бы на целый том. Он был человеком с «сомнительным гражданством», которому попросту некуда податься.

Такова цивилизация для цветных, особенно для черных. События последних нескольких недель, начиная с того, как полицейские избили пляжных парней, и заканчивая рассказом о приключениях Талуфы, Рэю представлялись единым целым. Вот оно, как на ладони, яснее и красноречивее

некуда — так относятся к ним повсюду, и даже если разница в проявлениях и есть, то она невелика.

Когда полицейский инспектор заявил Рэю, что железный кулак закона всегда занесен над неграми, потому как все они без исключения преступники, на самом деле

он имел в виду другое. Ему ведь было известно, что самые бессовестные, самые опасные преступники вовсе не негры. Подсознательно он хотел этим сказать, что полиция ополчается на радостное легкомыслие негров перед лицом цивилизации.

Ибо цивилизация в кругу этих бесхитростных детей земли ничего не стоила; цивилизация оторвала их от родной первобытной почвы, выкорчевала, заковала в кандалы, утащила куда ей заблагорассудилось, принудила своими законами к тяжкому труду — и всё-таки ей недоставало духу терпеть их рядом с собой.

Примитивное дитя, курчавый черный сын мироздания с улыбкой до ушей не сник и не исчез под слаженно топчущими его белыми ногами; ему удалось удержаться на сцене истории, пускай и не преуспевшим в житейской премудрости, пускай так и не постигшим, «как дела делаются» — но зато и не механической куклой, не нищим духом, не таким, каковы они сами, эти шагающие строем отпрыски цивилизации, — и для цивилизованного сознания эта загадка была неразрешимой. Пред их бледными, мрачными шеренгами он беспечно шел своей дорогой, приплясывая на свой дикарский манер и посмеиваясь.

И тем самым он бросал вызов всем этим полицейским с дубинками, набрасывающимся на беспомощных бродяг, презренным, живущим на гроши стражам собственности и ее пресветлых владельцев. Он бросал вызов

самой цивилизации. Для оглушительно ревущего, топчущего всё и вся быка цивилизации он был словно красная тряпка.

Когда вы смотрите на арену для корриды сверху, с трибун, яркая красная тряпка вас веселит. Наблюдая

за тем, как бык гонится за вечно ускользающим красным пятном, ввергающим его в неистовство, вы можете даже позабыть о тореадоре. Красное пятно тут важнее, чем он. Если бык доберется до красной тряпки, то подхватит ее на рога, потом сбросит себе под копыта, будет топтать ее, нюхать — и недоумевать.

Что красная тряпка для быка, то и многоголосье негритянского мира — речи, песни, смех — для мира куплипродажи. И в самом деле, если может хоть что-то злить еще сильнее, чем дикарская яркость негра в мире, где всё приведено к предсказуемым формулам, то это — его способность оставаться непостижимым, неуловимым.

Из дальней комнаты кафе доносилась музыка, шарканье ног, пронзительное женское хихиканье и гортанный, раскатистый смех Мальти. Банджо снова взялся за инструмент. Вдруг Мальти выскочил в главный зал.

—Р’ди всего св’того, Талуфи, чеши сюда и с’грай енту отпадную н’вую в’щицу, что ты с с’бой пр’вез.

—Подожди минутку…

—В жопу твою м’нутку! Дуй к нам щас же, ‘грай свою чудо-музыку и в’броси из башки енто белое дерьмо.

Талуфа двинулся следом за Мальти с гитарой.

Уновой песни была дразнящая, томная, щекочущая, переливчатая мелодия; Талуфа называл ее «Джига Аллилуйя» и звучала она так:

Дружище, запаршивел ты, как чертова мать! Пора танцевать, пора танцевать!

Помыться, приодеться, орлом взглянуть опять — И скорей танцевать, скорей танцевать!

Выйди в круг дружище, покажи нам класс, Как танцевать, как танцевать!

Ну же, не отлынивай, расшевели-ка нас Хорошенько станцевать, жарко станцевать.

Влево, вправо, поворот, шажок, прыжок — Вот как надо танцевать, надо танцевать, Музыка во мне как электрический ток!

Ну как не танцевать, как не танцевать!

Пора на боковую! Зевает штурман в рубке, Довольно танцевать, хватит танцевать! Что скажете, ребята? А я скажу, что дудки! Лучше танцевать, конечно, танцевать!

Пусть фонари погасли — дадут звезды прикурить Всем, кто хочет танцевать и не хочет танцевать, Потому как работягам не давай ни есть, ни пить — Дай только танцевать! Только танцевать!

Стараясь перекричать музыку, индиец рассуждал о том, что все цветные должны держаться вместе и не давать

себя в обиду; хотя согласно науке индийцы — тоже белые, говорил он, всё равно те, «настоящие» белые, особенно британцы, обращаются с ними, как с черными.

Но Рэй больше не в силах был его слушать.

В ушах у него звенела музыка. Топот танцующих, пение

и распаленный смех парней. Мелодия кружила ему голову, лилась по венам жидким огнем, покалывала и обжигала. Какая чувственная сладость. Ну как тут устоять.

—Простите, — сказал он индийцу и пошел в дальнюю комнату.

Медленно собрал индиец воедино свою бумажную кипу, скрупулезно раскладывая письма по датам. Затем подошел к перегородке, взглянул на парней. И за стеклом вдруг показался каким-то древним изваянием из потемневшей от времени бронзы, идолом из восточного храма, сгорбившимся среди заурядных безделиц в витрине торговца антиквариатом.

Ему было неприятно, что молодые люди, с которыми он только что беседовал так откровенно, во мгновение ока позабыли обо всей серьезности их общего положения и, точно пьяные, пустились в пляс.

—Негры они и есть негры, — проворчал он, отвернувшись. — На кораблях такие же. Лишь бы кривляться,

адо по-настоящему важных вещей им и дела нет.

Между тем на следующий день Талуфа благополучно пробрался зайцем на борт следующего в Америку корабля, а индиец остался на пляже и продолжил свои трагические воззвания к английским джентльменам из Министерства внутренних дел.

—Талуфа нам удачу привез, — заявил Банджо. —

Слюдьми — так же, как со звездами. Есть счастливые, есть несчастливые. Человек на Луне приносил одни несчастья. А вот Талуфа — везучий малыш.

А удачи парням и впрямь привалило по всем фронтам. Они больше не обретались на пляже. Один богач с Карибов, нажившийся на обменном курсе, прикупил

небольшое судно, чтобы, отремонтировав его, плыть обратно в Вест-Индию. А парней нанял в команду.

И команда эта была — сущее вавилонское столпотворение. Среди офицеров были представители пяти европейских наций. Предполагалось, что основной состав наберут из антильцев. Мальти поручили подыскать людей. Тот первым делом привел свою компанию, в том числе Денгеля, который во что бы то ни стало хотел перебраться за Атлантику.

—Хоть ты и ляг’шатник, — сказал ему Мальти, —

аинзык англинский ентот у тя лучче в’г’варивается, чем у иных там’шних ниггеров.

Еще Мальти подобрал нескольких молодцов из Западной Африки, одного цветного из Южной, парня-

сомалийца, тонкого, как тростник, и еще одного афроамериканца помимо Банджо. Они все были перелетные птицы — никто не думал оставаться с кораблем, когда плавание завершится, а намерены были только добраться кто до Кубы, кто до Канады, кто до Соединенных Штатов. Рэй помогал с ремонтом, но в команду записываться отказался — от одной мысли о возвращении на Карибы его бросало в дрожь.

Рэй поддразнивал Банджо, из-за того что он отправляется в Вест-Индию матросом, едва-едва отказавшись от бесплатной поездки в Соединенные Штаты. Оглянуться

не успеешь — и потащишься в свои Штаты как миленький, предсказывал Рэй, потому как острова эти — та еще глухомань: маленькие, сонные.

—Я же плыву с ребятами, дружище, это совсем не то же самое, что поездочка с Лопухом. Всё равно как большущий пикник для всей компании. Вот включишь голову — и поедешь с нами.